Редактор: Ольга Девш
(О книге: Василий Нацентов. Хорольская балка. Стихотворения 2020 —2025. — М. : Пироскаф, 2025. — 100 с.)Вторая книга Василия Нацентова «Хорольская балка» объединяет его стихи за последние пять лет, сложный и насыщенный период современной истории. Загадочное название — топоним, связанный с местностью в Воронежской области, где прошло детство будущего поэта. Такое заглавие отсылает к прошлому, это указатель направления на истоки. Когда реалии настоящего только ожидают разносторонней литературной рефлексии годы спустя, поэт отправляется в традиционное путешествие в мир, существующий уже только в его сознании. Это удачное решение, и в то же время удобная почва для высказывания. Василий Павлович, чья поэзия лишь опосредованно биографическая, относится к тем авторам, о которых говорят, что их жизнь по крайней мере не менее интересна, чем произведения. По образованию орнитолог и ландшафтовед, интеллигент в третьем поколении, Нацентов, несмотря на выраженные литературные способности, не выбрал журналистику или филологию как основную специальность или род деятельности. На первый взгляд его поэзия кажется принадлежащей именно эстетической, филологической школе, мы по умолчанию наблюдаем профессиональный багаж автора. И потому с некоторым смущением читаем, что примерно десять лет жизни Нацентов посвятил птицам, а вовсе не Гомеру с Вергилием. Его литературный путь, как это высокопарно говорится, шел параллельно, и две жизни в конце концов слились в одну — поэт стал членом редакции журнала «Юность». Творческое становление и литературная карьера — вещи совершенно разные, иногда есть лишь что-то одно, а порой они «противолежат» друг другу. Когда официальный детский поэт пишет также и «подпольные» взрослые стихи, к примеру. Но в случае Нацентова присутствует скорее совпадение — он был дружелюбно воспринят (как говорили при царе — обласкан) столичным литпроцессом, в то время как с почвеннической периферией существовали сложности. Возникает ощущение на первый взгляд гармоничного, если не считать некоторых мелочей, движения поэта, в котором
мало желчи, но много разных чувств, в том числе и седьмое, которым понимают рыб, птиц и травы земные.
Ночью со стороны Бутурлиновки и Орловкинаваливается гроза.Поля ворочаются, уснуть не могут,и деревья, резиновые, гудят.Особенно чёрный клён и липа.Листья падают в Верхний пруд,как лепестки терносливы в чашку,рюмит зяблик, и пижма крестьянкой в праздниккланяется в ноги то барыне, то рябине.Кажется, что в основе лирики новой книги лежит жанр идиллии, прообраз рая. Эдем у каждого автора свой — где спокойно душе и сердце радуется дню и ночи. Географическое пространство книги — та самая заповедная Хорольская балка. В сущности, все заповедники — «дети» израильского образа рая на земле, иудейского островка Неот Кедумим, где учеными и исследователями возрождены древние животные и растения Библии. Здесь ситуация похожая — мир в огне, как говорится, и современный ландшафт имеет мало общего с краем молока и мёда, но на маленьком клочке земли время течет по-прежнему, там ходит жук с рогами, цапля выступает, растения перестукиваются, и душа человека не хочет покидать этот приют отдохновения. Надо сказать, что так рай представляют дети и старики. Мир этот тяготеет к равенству существ, к их братству, и так далее — по линии космизма (что также отмечает у Нацентова Борис Кутенков), но лично я не считаю, что поэт продолжатель этого направления, как Мамаенко или Луневская, например. Вижу его продолжателем эстетической и даже эпикурейской линии. Красота земная для него куда важнее тайного братства с жуком и подсолнухом. А когда мир творения сияет в своей гармонии — это молитва и прославление Бога, но не нравственно-философские вопросы о месте человека и животного в мире. Нацентов здесь соединяется с Мандельштамом, с его культом красоты истории, человека и творчества, хотя стилистически они мало схожи, но концептуально, как сейчас говорят, даже очень. В целом здесь можно увидеть и бунинское любование природой степной России, ноты «простой» классической поэзии «Анненский, Тютчев, Фет». Бо́льшая часть стихов Нацентова, несмотря на современную форму верлибра, на влияние восточной миниатюры, доступна для понимания и созвучна читателю. Вроде бы «внешность» лирики такого рода отличается от привычного метра, но содержание, лейтмотив всё те же. Мир не изменился за эти несколько сотен лет в главном — он так же воспроизводит себя, красота — обратная сторона ужасного — все так же пробивается меж событиями.
Татуировки прожилок. И вдруг — поле —неизбежно, просто —в лесостепь, в степь, к Каспийскому морю —выплывает, как остров. И душа, ахнув, больше не ищет, не ждёт ответа. Солнце перебегает тропинку, хромая. Всё проходит. Заканчивается и эта. Не кончается мировая.Эпический взгляд на историю, присущий также Анне Мамаенко и Анне Долгаревой, есть и здесь: это взгляд рапсода, смотрящего на события с дистанции, а не современника. Как известно, в публицистике есть плохие и хорошие, а в большой истории нет. Циник скажет, что в большой истории плохие все, от Чингисхана и Влада Цепеша до Грозного и Николая Первого. А философ скажет, что добро и зло условные понятия: что добро для истории, плохо для маленького человека, и все зависит от ценностей и вообще их наличия. Конечно, когда в твоего брата попадает пуля, это трагедия, ничего хорошего тут быть не может, антропоцентричное сознание — оно же и пацифистское. Однако если мы согласимся, что жук, заяц и человек, как единица, в сущности, не важны, а важны лишь большие исторические процессы, как ни невероятно, мы придем к эпосу. Обычно говорят о его скрытом гуманизме, умении подчеркнуть в человеке его прекрасное, сильное и достойное начало, но на самом деле эпос жесток, равнодушен и красив своей холодной надгуманистической природой. То, что кажется нам отстраненностью, дистанцией истории, на самом деле «сторона» большого полотна, а не маленького жителя. Издалека красиво, но это Ахилл тащит Гектора. Поэтому мир Нацентова, лишь немного, и то стилистически, заимствующий у эпического начала, не может быть назван построенным вокруг человека и гуманитарных ценностей. Он движется вокруг красоты и музыки — а это две большие разницы. Сама идея того, что эстетическое начало подразумевает этическое — это красивая, но не до конца верная максима, особенно если говорить о восточном искусстве. Мандельштам тоже был современником ужасных событий, после которых, как говорится, стихи уже не пишут, и тем не менее,
золотистого меда струя из бутылки текла, пока шла война в ассортименте. Он был рожден
для звуков сладких и молитв, и потому до поры не замечал пушечной пальбы, давая возможность музам петь. В этом, наверное, и есть предназначение поэта — сохранять красоту и музыку, находя ее всюду. Хотя поэт тоже человек, а порой и ничтожный из детей мира, и потому виноват именно в том, что он слышит и видит не то и не так, как прочие, «серьезные» или «правильные» люди. Наконец, если не считать причастности богам, как писал Тютчев, Апеллес тоже смертен и слаб, его исключительность лишь видимость. Эта дихотомия Державина «я червь — я Бог» как раз наиболее проявлена в таких случаях.
Как руки´ Эвридики не чувствуя, руки свои я ощупывал — я ли, Гермес мой, опять виноватый? —некуда деться. Полыни сухая латынь. Поздней цапли следы. Темень звука в слабых руках воды. Прошлого и будущего просторны сети, как тюль на влажном морском ветру, морозный ветер.Нужно сказать, что в кругу своих современников, как это называется, в литературной тусовке, Нацентов представляется самым нейтральным, умиротворяющим поэтом, у него сложно найти высказывание, относящееся не к птицам и не к событиям двухтысячелетней давности — хотя, если прочесть от корки до корки, то несколько строк о наших днях соберется. Откровенно романтических мотивов тоже мало. Сегодняшнему глазу он видится классическим, то есть воспевающим вечные и отвлеченные ценности, не «съезжающим» ни на публицистику, ни на сантименты; высокое предназначение дара — дань старомодности. День нынешний, когда он упоминается, так прочно вплетен в традицию образного письма, так преображен и пересмотрен, что мы и сами его не сразу узнаем в такой одежке. Конечно, это не средневековый художник, у которого заяц похож на неведомое создание, но, скажем так, мир искусства здесь серьезно работает с миром реальности. Поэт, с которым имя Нацентова нередко связывают по принципу направленческой близости, Майка Луневская, пишет куда более лаконично и драматично. Все равно мы разделяем авторов по преобладающему ключу: если это надрыв, пронзительность, сумеречная баллада — одна тональность; если философская рефлексия, умиротворенность, рассуждения — другая. Бывает и соединение, например, у Григория Князева нередко рефлексия скрывает под собой глубокий драматизм. На первый взгляд исполненные христианского смирения стихи кричат о внутренней боли. Однако Нацентов не такой, он то, что он есть, находясь на самом крае рефлексии и заповедных садов. Если придумать шуточную шкалу, состоящую из отмеченных «Лицеем» и другими актуальными молодежными премиями авторов примерно одного возраста «+/-», и распределить их по тематическому показателю, то мы увидим, что левый край — социальные, привязанные к реалиям мотивы — преобладают у Луневской и Бессоновой; посредине находятся такие, как Князев и Медведев, — у них драма смешана с рефлексией, социальное с философским, надрыв затоплен в темах далекой Родины и памяти; Нацентов же ближе всех к философско-эстетическому ключу, к идиллии.
У Луневской мир не может быть прекрасен, хотя он мистичен, драматичен и таинствен; у Князева есть надежда на христианское смирение в пучине страданий, как говорится, не на земле, так на небе; Нацентов же ближе к античному образу парадиза, где радуются птица и цветок, плещут весла, красота уже при жизни побеждает далекую мрачную реальность. Такой автор придется по душе всякому, для кого поэзия ценна поэзией, непосредственно искусством. Вопрос об «утилитарности» такой лирики остается открытым, то есть она для красоты. Смысл высказывания для нее вторичен, но не в том смысле, как для «темной поэзии»: в последней он просто зашифрован, однако для автора важен, здесь же сам предмет высказывания преимущественно состоит из изображения, импрессии. Как мы знаем, эпос Гомера существовал с определенной целью — хранилище истории, языка, пример для подражания, также и для обучения рапсодов. Вергилий тоже не был «чисто эстетическим». Так их воспринимаем уже мы, запутавшиеся, кто был раньше, римляне или греки, и воевали ли они друг с другом, по шутке Дизраэли. Однако поэзия Нацентова, богато отсылающая к античности, все эти ее функции не несет. По большому счету, книга называется «Заповедник», и название свое оправдывает. Это прекрасное, взятое из прошлого, чтобы добавить его в будущее.
Я ухожу с головой, обращённой назад, —топкой тропинкой вдоль поймы. Ольшаник. Осинник. В детстве мечтал я в рассыпанный солнечный сад переродиться, но разве мальчишка осилит святость и кротость, пожизненный долг естества, нежность запретную? На одуванчик похожий, я сохранил только шёпот, которым листва утром прощалась. Другое — грубее и строже.скачать dle 12.1
