Редактор: Ольга Девш
(О книге: Андрей Бычков. Голая медь. — Jaromír Hladík press. — Санкт-Петербург, 2025.)Я читаю и рецензирую уже не первую книгу этого автора [1]. И всякий раз чувствую себя если не как естествоиспытатель, обнаруживший в пробе грунта новую породу, то как повар, снимающий многочисленные шкурки с плода и добирающийся до неожиданной сути. Каждая следующая книга Бычкова для меня открывает какую-то иную грань или не представляемый доселе облик творчества писателя, безусловно, стоящего особняком даже в ряду современных российских метафизиков и модернистов. Впрочем, и в мире Бычкова трудно с кем-либо сравнить. Разве что с новоиспеченным нобелевским лауреатом по литературе 2025 года Ласло Краснахоркаи прослеживаются нечеткие параллели ― в основном в поле безграничного гротеска, выведенной «в пробирке» воображаемой реальности да манеры изъясняться длинными сложносочиненными фразами, в одну из которых может вместиться смысловой посыл произведения. Но более всего, по мне, на Краснахоркаи Бычков похож едва не апокалиптической атмосферой произведений. Новый сборник автора «Голая медь» — квинтэссенция драматизма даже для писателя, столь последовательно углубляющегося в темные стороны жизни, социума и человеческого сознания, как Бычков. Так что для меня и этот сборник оказался откровением.
Думаю, не только для меня. Издатели книги тоже отметили непривычность опусов и предварили читательское удивление аннотацией:
«…Жизнь трагична — послание ранит в самое сердце. Сюжеты подчеркнуто нарциссичны. Героями движет параноидальная страсть. …При этом сам нарратив проникнут жизненной мощью и демонстрирует всю палитру возможностей письма — от канонического реализма до беккетовского «сверления дыр в языке». … это безусловно русский экзистенциал, несмотря на западный интерактив». Последняя фраза — очень «бычковская» по форме и сути. Не удивлюсь, если аннотацию писал он сам.
Для рецензента важно следующее примечание: «В сборник включены новые, не публиковавшиеся ранее отдельной книгой, рассказы автора». Хотя важен ли для прозаика собственно рецензент — вопрос. Случайно ли в замыкающем книгу рассказе «В четверг на скачках», где в босхианской обрисовке скачек транслируется (старательно исковерканными грамматическими, синтаксическими и пунктуационными нормами) процесс написания текста, встречается предложение:
«Автор предполагает читательницу, а не критика»?..Предположим, что и критик находит в себе обыкновенную читательницу, что повествует о новинке Бычкова. Эта читательница обнаруживает под одной обложкой не сопрягавшихся ранее в единое целое рассказов всего пятнадцать. И ей, читательнице, кажется, что факт не публикации текстов общим блоком — знаковый. Ибо на самом деле рассказы, поставленные друг за другом в неслучайно последовательности, образуют не цепочку, а интертекст. Вот в первой истории «Достопочтимый директор» четыре профессора расстреляли из четырех пистолетов главного героя, чтобы тот получил диплом. Для этого ему надо было убежать от них с пулей в голове и начать упоенно лгать. Герой так увлекся, что удивлялся
«себе самому, как же это мне удается так бессовестно лгать, так нагло лгать себе самому, и что это не только не разрушает меня, а, наоборот, собирает в какой-то странный, светящийся почти фокус, какого-то чуть ли не священного величия». С таким успехом он точно заработал диплом, пришел в фантасмагоричную, как все в прозе Бычкова, школу и сразу был назначен директором, а также учителем географии, хотя науку эту не знал, а в ходе преподавания все чувствовал, как его личность раздваивается. В последнем абзаце выяснилось, что достопочтимого директора школы зовут Андрей Станиславович Бычков. Пожалуй, это заявка на то, что каждый следующий рассказ есть новое приключение этого вымышленного достопочтимого Андрея Станиславовича Бычкова?.. Моя внутренняя читательница считает так.
И еще она считает, что стержневые мысли Андрея Станиславовича пронизывают все рассказы «Голой меди», проявляясь в них в невероятных коннотациях и превращая всю книгу в чисто модернистский перифраз мировой литературной классики. Недаром же критик Иван Родионов в 2020 году в отзыве на роман «Тот же и другой» писал:
«К слову, есть мнение, что нас ещё ждёт реванш модернизма, канувшего в Лету как-то совсем внезапно. И российского в том числе. Тогда, возможно, проза Андрея Бычкова — случившийся, но зафиксированный внимательным читателем многообещающий фальстарт». Месяцем позже, рецензируя сборник Бычкова «ПЦ постмодернизму», Родионов допускал:
«…что удивительно, высшим нонконформизмом и одновременно радикальным авангардом художественного мира Андрея Бычкова становится верность некой давно утраченной, метафизической, корневой традиции». А что может быть более корневым, нежели библиотека всемирной литературы?..
Лишь один рассказ мощно выламывается из модернистского дискурса: «Я же здесь». Он современный и практически реалистичный — по крайней мере, откликающийся на события последних лет в России. Здесь противоречие героя самому себе — не авторский ход, а приспособление человека к социуму; его сомнения — не игра, а выбор будущего своего и любимой — остаться либо эмигрировать? в Казахстан либо Грузию?.. В итоге, узнав о гибели школьного друга, Антон никуда не едет, исполняет свой гражданский долг — а финал типично для Бычкова ирреален.
«И когда он был уже убит, когда его убили, как и всех других, как раньше убили и Павла… он снова вернулся в свою комнату и удивлялся, что его никто не видит. Они все, его друзья, сидели с окаменелыми лицами… И он видел, как плачет Ася… И Антон беззвучно удивлялся, почему же Ася не знает и не видит, как он к ней сейчас наклоняется, не чувствует, как он обнимает ее? …«Ну, перестань, перестань, — говорил он ей, обнимая ее. — Я же здесь».Чередование состояний жизни и смерти, как у кота Шрёдингера, характерно для Бычкова и в этом сборнике является часто. Но в «Я же здесь» явственно показана смерть как другое состояние жизни, которое, увы, никто не чувствует, кроме самого пребывающего в нем. Это надрывает душу.
Однако же целому сборнику придано название не этого рассказа, а небольшой «Голой меди». А она — что-то вроде шутовского пересказа «Гамлета». Вспоминается сюжет «Ералаша», где школьник на подростковом сленге объясняет про фильм по трагедии Шекспира взрослому дяде. Правда, в шутовстве этом много трагизма. «Голая медь» — камертон настроения всей книги и её сквозной образ: образ наготы, просвечивающей через словесные узоры и напоминающей, что истина все же существует, но до нее сложно добраться.
Иные рассказы носят экзотические названия, которым для широкого читателя требуются пояснения в текстах или сносках: «Пакалет», «Дао дэ цзин», «Текели-ли». Сносок у Бычкова нет — он адресуется не к тем, кому нужны разъяснения, а к тем, кто мыслит в одной с ним системе координат или способен понять его текст — рационально, чувственно, эстетически. Сюжет рассказа «Дао дэ цзин» прозрачно отсылает к одноименному трактату, предположительно составленному Лао-цзы, с его первенством дао — естественного и незыблемого порядка вещей, понимаемого как небесная воля. Небесная воля повелевала исчезновением из реального мира героя с нелепым на первый взгляд именем Арзамас. Она подана через сгустки глаголов и деталей:
«… может быть, Арзамас опять мчался через утренний город на желтом такси, пересекая светлую и темную полосу, или бежал по перрону, бежал, как на месте, как по какому-то эскалатору, ускользающему из-под ног, что рано или поздно он, как и все призраки, снова появится в окне, в раме окна прибывающего вагона», — и через одержимость:
«как высматривала его в окно его жена, милая и любящая жена, пытаясь узнать его смешную фигуру среди фигур встречающих, и какая-то детская наивность все не хотела и не хотела умирать в ее сердце…»«Текели-ли» — современный перифраз чапековской «Фабрики Абсолюта». Образ производства порой буквален: «Работал я тогда метафизиком. …И когда все это мне окончательно опротивело, что вот типа только мы на нашем, как почему-то хочется сказать,
заводике и знаем про этот
Абсолют с большой буквы», — вот тогда герой-рассказчик и пустился во все тяжкие, но поскольку он
Никто, все похождения, кому знать, были или не были, ибо и сам он:
«И как будто и я
Был уже
Кто-то другой…»Одно несомненно существует в этом метафизическом пространстве: птица с человеческим лицом, кричащая в никуда «Текели-ли!». Ведь эту птицу описывали столь авторитетные сказители, как Эдгар По и Говард Лавкрафт, видевшие ее своими (метафизическими) глазами. Андрей Бычков явно захотел встать в их ряд.
На уровне образов с рассказом «Текели-ли» перекликается «Пакалет» (загадочное даже для Гугля название, оказавшееся фамилией вымышленного композитора, парижского друга возлюбленной главного героя). Тут реют похожие птицы:
«Эта женщина далеко. И теперь он не увидит ее никогда. Странное слово. Словно зигзаг птицы. Белые крылья, взмах, и вот уже — исчезает в лучезарном небе, оставляя лишь образ. Тихо и безболезненно расползаются змеи, расплетается гнездо. И все глубже и глубже входит нож». Разве это не те самые белые птицы Эдгара По?.. К ним добавляются хирург, оперирующий сам себя, змеи, любимая женщина, ее мать, игры со словами
никогда и
почти, полет в Париж молодоженов втроем с ее мамой и длинный узкий нож, выдаваемый на таможне за сувенирный — метафора смерти или насилия.
И в самом длинном в книге рассказе, объемом как повесть (21 главка!), «Человек знака», фигурируют некие неопознанные (?) птицы:
«Точное имя птиц было неизвестно … В какой-то момент Й. показалось, что его снова настигает зловещий образ птицы на карликовых ногах. Другие птицы, как уже было сказано — не то бакланы, не то чайки — остались в Агадире». Моя внутренняя читательница уверена, что Бычков в «Голую медь» собрал не самостоятельные рассказы, а зашифрованные продолжения друг друга.
Тут надо отметить, что «Человек знака» посвящен Йоэлю Регеву, который скрыт под псевдонимом Йозель. Настоящий Регев — израильско-русский философ, представитель течения спекулятивного реализма в России, изобретатель коинсидентального метода. Но что же такое «спекулятивный реализм»? А вот что, гласит Википедия:
«…философское направление, возникшее в начале XXI века… Основная идея — мир не ограничивается тем, что можно увидеть, почувствовать или понять. Акцент делается на необходимости выйти за рамки антропоцентрического мышления (где человек во главе)». Однозначно — Андрей Бычков осваивает сейчас этот метод.
Но при всей активной философской составляющей рассказов новой книги Бычкова, они сохраняют главное свойство — это качественная и красивая проза на уровне работы со словом. В этом сборнике куда меньше трэша, которым буквально лучилась книга «Все ярче и ярче»: мы уже говорили, что это не «жесть», а лирика. Намного снизилось количество обсценной лексики: теперь уже невозможно и помыслить, будто она для автора является самоцелью или приемом (что случилось со мной при работе с романом «Олимп иллюзий»). «Грешные» слова почти не выделяются в текстах, единичные, вкрапленные по делу в прямую речь или «прямые мысли», которые Бычков любит передавать тщательно, визуализируя. Но зато в плетении слов бросаются в глаза поразительные метафоры:
«…высверливал ревом своим раковины ушей»; «Вечер был тогда, помню, черный, когтистый с желтыми злыми зрачками окон»; «Крашеный автобус вырывался из леса дубов. Злобными фарами, как ноздри, она вынюхивал дорогу. Эта автобус был она». Книга по форме полностью состоялась. А что до содержания — то вновь помяну рассказ «Досточтимый директор»:
«…и лгал так истинно, что не поверить мне было теперь невозможно»._________________
1. См. «Привет из 90-х», Rara-rara.ru, 15.11.2018; «Незакрытые гештальты Андрея Бычкова», портал «Ревизор.ru», 12.12.2020, «Яркость перформанса», там же, 18.03.2021.
скачать dle 12.1
