Редактор: Ольга Девш
(О книге: Алексей Ильичёв. Праздник проигравших. ― М.: «Выргород», 2025 г., серия «Поэты антологии ”Уйти. Остаться. Жить“»)Единственная прижизненная «сольная» книга питерского поэта Алексея Ильичёва (1970 — 1995) называется «Наброски равновесия». Этого равновесия нам всем тогда не хватало. Искал и Ильичёв. Но, едва найдя его в 25 лет, не удержал.
...Стихия воды — очень питерская стихия, всегда сопряжённая с драмой и даже трагедией. Вода — дающая жизнь, утоляющая жажду, и вода-губительница, способная выходить из берегов и получать свою долю человеческих жертв. Вода хранит в себе память о времени, людях, живших в нём, об их мыслях.
Что думали и чувствовали простые постсоветские работяги, с виду, кажется, не состоящие ни из чего, кроме алкоголя, мозолистых рук, ненормативной лексики и желания выбраться из этого замкнутого круга? А вдруг они писали стихи или интересовались китайской культурой гораздо глубже, чем разглядывание ярких китайских игрушек своих детей? Но об этом (правда ведь?) мало кто узнает, а если и узнает, то едва ли сможет понять и оценить. Девяносто третий год. Если бы Виктор Гюго дожил до нашего девяносто третьего года, роман с таким названием мало бы чем отличался от написанного им, только вместо последствий Французской революции — русский хаос и растерянность после распада СССР. Люди были заняты выживанием, не до литературы им было, не до стихов. Особенно не до стихов. Тем не менее стихи писались, и кто-то даже посещал ЛИТО. В таком городе, как Ленинград, снова превратившийся в Санкт-Петербург, литературная жизнь никогда не исчезала совсем.
Алексей Ильичёв был молчалив и закрыт, по свидетельству знавших его. Дружить с ним было сложно, ибо он мало кого пускал в свой мир, даже стихи его едва ли скажут больше. Он был лишён каких-то особых примет даже внешне. А в своих текстах уходил подальше от грубой реальности, Лишь часть стихов, описывающих будни строителя, слегка погружает нас в ту атмосферу, где эти тексты были рождены.
Ильичёв не был обделён публикациями ни при жизни, ни потом, стихи и проза его появлялись в альманахах и сборниках, возможно, не только Санкт-Петербурга. А недавно в издательстве «Выргород» вышел сборник в серии «Поэты антологии “Уйти. Остаться. Жить”». У этой мемориальной серии уже выработалось своё лицо, узнаваемое оформление и даже шрифт. Издательство делает эти книги живыми, словно ты открываешь страницу и знакомишься с человеком, будто смерти вовсе нет, будто поэт до сих пор ходит где-то по родному посёлку Рыбацкий на окраине культурной столицы, посещает литобъединение Вячеслава Лейкина и пишет новое. Книга «Праздник проигравших» именно такая. Читатель открывает для себя нового поэта, и если бы не даты, совершенно не возникало бы ощущения, что тексты хранят в себе то самое смутное время. Они, за единичным исключением, вневременные по сути. Ведь основная, в фоновом режиме, тематика — одиночество, вечность, смерть, к которой человеческая душа подходит так же, в одиночестве. Это всё — древн
ее, чем самая древняя китайская литература, которая так увлекала Алексея.
Уже привычны стали онлайн-презентации очередной книги серии в «Зуме». Это уникальная возможность собрать не только москвичей или питерцев, непосредственно поучаствовавших в создании и издании книги, но и очевидцев, которые могли бы добавить пару выразительных штрихов к портрету поэта. И такие люди нашлись среди питерской части виртуальной аудитории. В этом кругу любителей — имеется в виду ЛИТО Лейкина — поэзии Алексей появился благодаря своему знакомству с Натальей Абельской. Здесь не было традиции обсуждать стихи, это не было литстудией, скорее клубом, ещё хранящим следы чего-то очень советского. Стихи Ильичёва казались немного «необязательными». Но он быстро вырос, и участники ЛИТО приходили уже именно на него.
Он был лишён тех, казалось бы, логично вытекающих из времени его рождения и жизни, влияний советского в поэзии. Все, кто брался это отследить, называли, конечно же, Ходасевича, которому есть даже посвящение в книге, обэриутов, Мандельштама и Бродского, но — ничего из той идеологически приправленной поэзии середины XX века, одобренной педагогическим сообществом отныне не существующей страны. Ольга Балла, как всегда докапывающаяся до сути вещей, в предисловии к книге приводит свидетельство Натальи Абельской о том, что «...Лёша был человеком без внешности и без личной истории». От себя Ольга Балла добавляет, что и как будто без возраста. С фотографии в начале книги спокойно смотрит на нас обычный парень с чёлкой, одетый в футболку. Мало ли таких парней, лишённых особых примет, ходило по улицам Питера в 93-м, да и в любом другом году до и после. И, возможно, права Ольга Балла, определившая суть его стихов и прозы как «спокойное отчаянье».
Алексей часто, создавая свои тексты, как бы заметал следы и, изымая из них любые отпечатки личности, дистанцировался сам от себя, то ведя речь от имени некоего китайца, то становясь любым встреченным предметом и явлением:
Я хотел расти, как эти розы...(«Пустота карманов — явный козырь...»)
или растворялся в свете этого мира, цепко держащего лирического героя:
...Тебя здесь тоже нет,Не мучайся ничем...(«Как рыба режет лёд...»).
Алексей Ильичёв много писал о смерти. Она принимала в текстах автора самые разные формы и обличия. На первый взгляд — парень просто попал в тот странный тренд девяностых, когда пишущая молодёжь, очутившись во времени, где ежечасно умирание — иллюзий ли, традиций или — банально — людей — пыталась найти в этом умирании свою, как бы это ни прозвучало, прелесть. Но поскольку мы знаем, что Алексей был лишён и чужд какого-либо желания гнаться за трендами и модами, правомерно говорить о том, что смерть для автора была не чем иным, как частью жизни, её продолжением, рождающим новую жизнь. Это уже очень похоже на восточную, китайскую философию, которой он интересовался. Даже в названии книги — «Праздник проигравших» — слышится эта вечная борьба противоположностей и смирение («спокойное отчаянье») перед ней. Смерть у Ильичёва одушевлённая, как и холод, его вечный спутник, окружающий его, словно кокон:
В трамвае едем только я и холод(«Трамвай идёт то медленно, то быстро...»)
Вообще холода, снега, льда, воды во всех агрегатных состояниях в стихах Алексея найдётся в избытке. Будто сам этот холод воды служит защитой внутреннего мира. Заморозкой во времени того, что он создавал:
Моя любовь как снег и лёд,Она и тает, и плывёт,И вся вода горит огнём,И мы её губами мнём(«Моя любовь как снег и лёд...»)
Или:
Твоё имя похоже на лёд,Я не знаю, куда я иду.Но как будто по льду и сквозь лёд,Всё как будто сквозь лёд и по льду.(«Твоё имя похоже на лёд...»)
Эта раздвоенность на реальную жизнь ничем не приметного с виду парня, состоящую из голых фактов с привкусом жизни рабочих окраин (после окончания восьми классов отучился в техникуме, отслужил в армии и успел поработать на стройке), и жизнь внутреннюю поэтическую отчасти роднит Ильичёва с Борисом Рыжим. Но если Рыжий стремился подружиться с этим безумным миром во всех ипостасях, неся в стихи приметы знакомого быта и, как сейчас бы сказали, вайб промышленного района, а своему непоэтичному окружению крупицы той красоты, существующей вечно, того, к чему он стремился в творчестве, — то наш герой не стремится смешивать одно с другим. Иногда оно получается помимо воли. Проскакивают разговорные словечки, злая ирония и описание строительных будней. Особенно в разделе «Проснись, о тебе говорят».
Но даже эти осязаемо-зримые фрагменты подёрнуты какой-то сновидческой абсурдностью. Словно это детский взгляд слишком рано повзрослевшего лирического субъекта. Вот, например:
Мне снилось, что мой друг читал газету.Я мельком рассмотрел её названье.«Сухие свиньи» —
вот как называлась.Такая чушь! И всё же он читал.(«Мне снилось, что мой друг читал газету...»)
или четверостишие, которое, пожалуй, можно привести полностью:
Сегодня приходили турки,И я подумал: вот придурки.А оказалось, эти турки Заказчики. А мы придурки.Или «Утренняя песня хирурга», которая начинается тоже как нечто почти абсурдно-ироническое, с нотками специфического медицинского цинизма, а заканчивается той самой ильичёвской особенной идеей о том, что «всё правильно — без дураков / Нет смерти никакой...».
Этот странный сон жизни для поэта и человека Алексея Ильичёва может изменить свои параметры и прерваться в любой момент:
Как толкают под локоть рукой:«Эй, проснись, о тебе говорят!»(«Как толкают под локоть рукой...»)
И если говорят — значит, ты существуешь, значит, вопреки всему проявлен, постоянно переходишь невидимые границы яви и сновидения, реальности/вещественности и небытия. Уличён в этом во времени и пространстве, вписан (пусть не таким крупным шрифтом) в литературный процесс уже навсегда. И если во сне, даже в самом абсурдном, растут, то можно сказать, что Алексей в каких-то моментах перерос сам себя.
И дело тут вовсе не в том, что поколение конца прошлого века в принципе рано переняло взрослый образ жизни. Всё социальное протекало мимо, как вода, становясь льдом, опасным и зыбким. Дело было в какой-то пока не до конца формулируемой субъективной чуткости автора к хрупким границам жизни и смерти.
Говорят, он любил, очевидно, испытывать эту границу на прочность. Зимой он гулял по краю парапета каменного моста над водой, замерзающей стихией, близкой ему. Которая его и поглотила. Биографы ещё, очевидно, не дознались до истины — было ли то случайное падение (скользкая поверхность коварна сама по себе и не требует помощников) или намеренный прыжок (просто ради эксперимента, в самое худшее отнюдь не верится), известно только, что, по одной из версий, это произошло даже не в Питере. Мост — это тоже устойчивый символ перехода из мира в мир, из одного состояния в другое.
Холодная, равнодушная вода столько раз вмешивалась в судьбы большого культурного мегаполиса, в том числе и литературные. Она приняла жертву, а поэт Ильичёв так и остался для литературного сообщества пока ещё «неузнанным другими незнакомцем», прожившим жизнь, никуда не спеша, но на ускоренной перемотке, как это водится у поэтов.
Наиболее образно насыщенным в книге кажется раздел «Пусть и меня полюбит кто-то». Ильичёв, дозированно впуская в поэзию приметы века, под занавес «подпалившего шерсть», словно кот-озорник в одном из стихотворений, тем не менее, как уже было сказано, ни о чём не говорит прямо. Производственно-строительные мотивы мешаются, как цементный раствор, с философией и созерцательностью. Будто герой этих стихов смотрит на свою работу, жизнь, город со стороны. В этом смысле особенно показателен цикл «На китайский мотив». Прорываются в этом разделе так же, уже знакомые по предыдущим, абсурдистские и лирические мотивы. В двадцать с небольшим человек только ищет себя, нащупывает свою тропику или оживлённое шоссе. Алексею в 25 было чуждо привычное, если верить нынешним соцсетям, согласно моде на 90-ые, и воспоминаниям позавчерашних отвязных школьников, веселье и очарование, свойственное юности. Впрочем, кажется, и оно вне времени, особенно в молодых литературных кругах. Но и разочарования в жизни не ощущалось. Его жизнь была прозрачна и потому незаметна. Это призрачность не однажды проговаривается в строках автора:
Ты мне ближе, чем даже и я себе сам,Ближе, чем что я сделал и что написал(«Ты мне ближе, чем даже и я себе сам...»)
Он сам был — стихия, тихая, но подспудно бурная, как подводные течения.
Когда читаешь раздел, давший название книге, кажется, что эти течения всё явственнее проступают на поверхность. В одном из стихотворений Алексей, как бы это ни прозвучало, предсказывает свой уход именно под воду, которая была символом «тайной свободы». При всей отстранённости от себя и своих стихов, где минимизировано всё личное и прямо говорящее об авторе, он проговаривается в своём единственном двустишии, написанном одной строкой:
Я должен быть живым. Иначе я умру.Быть живым, быть замеченным и понятым. Полина Барскова в своём эссе, ставшем послесловием к книге, предполагает, что эти его стихи звучат так современно именно потому, что предельно очищены от примет частной жизни.
Некоторые тексты выглядят словно ускоренный видеоряд или сжатый пересказ чего-то. Возможно, как черновик или набросок будущих других текстов. Остальное — где-то между строк. И это междустрочие вновь рождает ассоциации с водой, убегающей куда-то сквозь пальцы. В своей «как бы прозе» (довольно разнообразных по языковой палитре и интонации эссе, где-то напоминающих дневниковые записи, а где-то — почти философский трактат) автор делает попытку изложить свои взаимоотношения с жизнью, смертью, собой и творчеством, с Вселенной, наконец.
У тех, кто придаёт значение любым подробностям, несомненно, вызовет интерес раздел примечаний, где представлены некоторые не отредактированные или наоборот, изменённые с чьей-то подачи, варианты стихов. Составители поработали в этом направлении весьма тщательно, сравнивая варианты некоторых текстов, вошедшие в прижизненную книгу поэта и другими переработками.
Алексей Ильичёв — самобытный поэт конца двадцатого века — был яркой вспышкой, мало кем различимой при жизни. Всегда интересно, какие бы стихи писал автор, доживи он до наших дней. Наверное, они были бы в чём-то другими, более зрелыми, уже перемоловшими весь свой новый жизненный и литературный опыт. Однако принципиально, скорее всего, в их интонации ничего не изменилось бы. Она осталась бы ускользающе-холодноватой, почти не имеющей отношения к чему-то живому и реально дорогому для автора. Они были бы отдельно — Алексей Ильичёв и его поэзия.
Я читаю чужие стихи,А своих стихов не пишу.Притворяюсь себе глухимИ все звуки в себе глушу.Я хочу тишины, а не словВ тишине, в глухоте, в слепоте,Чтоб куда-нибудь вглубь пророслоТо, что тянет меня к высоте.скачать dle 12.1
