Редактор: Ольга Девш
(О книге: Тая Ларина. Дети Дикого ангела: сборник стихотворений. — М.: Стеклограф, 2025. — 68 с.)
Поэзия Таи Лариной — явление особое в современном литпроцессе, весьма редкое: это дидактическая лирика для взрослых, несхожая с сетевыми нравоучениями, прописными истинами, в первую очередь своим языком, родственным обэриутам. Посыл такого творчества достаточно прямой, его смысловая нагрузка перевешивает лирическую составляющую. Мы могли бы назвать Ларину образцовым представителем «нравственного» направления зумеров, если бы она не принадлежала к миллениалам. У нее присутствуют и тема «социальной экологии», и мотив заботы об окружающей среде, и мысли о предназначении, и акцент на благодарности предыдущим поколениям — словом, полный круг «новой нравственности», в центре которого можно условно поместить ответственность. В смысле исканий поэтесса опережает свое время тусовочных нулевых и познающих мир десятых, призывая к обратному — задуматься о таком образе жизни. Однако ее нарратор (лирическая героиня) сродни вечному подростку Стефании Даниловой или противопоставляющей себя планете взрослых «пацанке» Даны Курской. Как и у названных поэтесс, у Лариной четко разграничены «мы» и «они», героиня — носительница бунта, только ценности, которые она несет, отличаются от мейнстрима того времени. «Тихая революция» выступает против обывательства в самом глубинном смысле — то есть фарисейства, поддерживания формы при утере сути. Персонаж, созданный Таей Лариной, игровой, отсылающий к комиксам или подростковому чтиву (манге). Это девочка, воображающая себя различными существами, ищущая путей в мегаполисе, разбивающая себе сердечко, тоскующая на нудной офисной работе, рассматривающая пассажиров в метро, задумывающаяся о том, что из мира исчезли любовь, взаимовыручка и просто душевная близость. Всё скушали бизнес, эстетика «недолженствования», цивилизация индивидуализма и ненасытный монстр перфекционизма. Не то чтобы раньше люди были лучше, душевнее и равнее, но вера в это способна нешуточно поддержать.
Теперь я могу катиться на все четыре.
Внутри ничего не держит, да и снаружи.
Время становится глубже, пространство — шире,
когда ты никому не нужен.
Свобода льётся в грудь веселящим газом.
Душа, сползая в пятки, щекочет тело.
Теперь я делаю всё, что хочу, и сразу
понимаю, что не этого я хотела.
Несмотря на довольно обширную журнальную и премиальную историю, у Лариной вышло всего две поэтических книги — это «Закон радости» и «Дети Дикого ангела», с полным правом можно назвать ее малоизвестным поэтом. Думаю, это связано с тем, что при «детской» стилистике поэзия ее отнюдь не для детей (хотя разве Хармс или Введенский писали для детей?), в то время как совершеннолетний читатель не всегда симпатизирует дидактике. Поэтому столь своеобразное и заслуживающее интереса явление остается несколько в стороне и от сетевого, и от академического «потребителя». При очевидном внимании к нравственному кодексу, поэзия Лариной обладает и неоднозначностью, она губка, впитавшая культурную и социальную проблематику большого города 2000-10-х гг. Это портрет интерьера постперестроечного, а шире — постсоветского времени; биография молодой женщины, самостоятельно ощутившей и возможности, и невозможности феминизированной и целеустремленной деятельницы в столице. Не то чтобы это бюджетный вариант «Дьявол носит Prada» или попытка русифицировать европейский образ сильной и независимой, но женственной и таинственной представительницы культурной среды, обычно воплощаемой на киноэкране Кирой Найтли, но связь между Симоной де Бовуар, Франсуазой Саган, Мерил Стрип и… Таей Лариной существует. В философии, прозе, кино и поэзии все они стремились воплотить мыслящую и самостоятельную героиню большого города, хотя пришли к разному итогу. Если же говорить серьезно, Ларина едва ли не единственный видный поэт-дидактик поколения миллениалов, представляющий «официальную литературу», а не интернет-группу «Позвоните маме».
Снежаны и Анжелики растят Дуняш,
Василисы воспитывают Лолит.
Потому что то имя, которое ты ей дашь,
Сразу всё и определит:
<…> У неё теперь всё будет совсем не так,
Как бывало здесь до этого сотни лет.
Обойдёт её стороной подлец, обойдёт дурак,
Не посмотрит вслед.
В этот раз всё точно выйдет. Как ни крути,
Год за годом не повторяют пустой обряд.
Дейенерис спит у Ксении на груди.
А соседи пусть что хотят, то и говорят.
Книга «Дети Дикого ангела» (именно в такой орфографии), посвященная отцу, указывает на излет 90-х. В слишком быстро меняющемся мире подросток не знает, кем он хочет стать: грузчик престижнее инженера, деньги обесценились, коммунист получил сердечный приступ по результатам выборов, филистер воспользовался подтяжками не по назначению вследствие дефолта. Ребенок, оставленный с бабушкой, посвящает вечера просмотру сериала о том, как маргинальная девица проводит ночи в диско-баре, а дни — работая судомойкой у нуворишей, и все это, став альтернативой «Лебединому озеру», занавешивает перманентную ситуацию на горизонте. Заодно формируя набор мечтаний или, как сейчас говорят психологи, травмируя незрелое подсознание: романтика сочетается с материальным благополучием, ведь это лучше, чем быть бедным и больным. А избранный транскультурный путь не так принципиален, ведь все патриархальные основы в короб не запихнешь, как и советские неоднозначные ценности, дискредитировавшие себя накануне. Бразильская мечта, пусть даже относительно скромная и не отвечающая грезам о построении во всем смыслах, выглядит куда лучше, чем отечественная перспектива девяностых. Однако с годами оказывается, что единственный прекрасный плод жизненного пути в европейском стиле — это, собственно, и есть мир грез, который всегда сияет на горизонте, но в реальности не возникает.
От сетевого синеволосого кумира «одиноких разведенных женщин с детьми», то есть Мальвины Матрасовой, взывающей к социальной справедливости, обращающейся с требованьем веры и с просьбой о любви, выражающей глубокую разочарованность в современном человеке, куда менее известную Таю Ларину отличает отсутствие эмоционального накала. Ее поэзия рефлексивна, не работает с бродячими сюжетами, претендуя на индивидуальную историю. Что нового уже можно сказать в дидактическом отношении на этой земле, кроме того, что дети утратили всяческое уважение к родителям (Сократ) и дерзновения невежества все превзошли меру (Сумароков)? Очевидно, что «вечный» посыл обращен к очень условному среднему читателю, к его эмоциональной, а не разумной сфере, и воздействует на чувство собственной правоты. У подобного направления есть много известных недостатков, но одно безусловное достоинство — это путь к читателю и его «количественной концентрации». Как замечательно сказал Эренбург, какого бы «качества» ни был этот читатель, неужели же мы должны писать для посреднического аппарата критики и для организации себе подобных? Здесь важен баланс между «народностью» и «игрой в народность», в любом случае, успех — свидетельство верного сочетания. Поэзия Таи Лариной несколько сложнее среднесетевой и вместе с тем холодновата. Ее зов воспринимается как ирония, шутка, иногда даже как осуждение. Разумеется, ее «прародитель» — Маяковский, а не Асадов. Как и классик, она идет по пути преодоления «поэтического», красивости, витиеватости, поэзии для поэзии и в поэзии, песни, но не в сторону публицистического, а напротив, дор
огой притчи. Ее ранее творчество не содержало с очевидностью нравоучения, это было скорее суггестивное самопознание, привлекательное именно тайной — куда же свернет такой автор? Во что разовьется побег?
Ветер вбегает в квартиру,
босыми ногами
шлёпает по полу,
звонко смеётся в прихожей,
хлопнув в ладоши.
Хлопают створки окна.
И танцует бумажная девочка,
белые руки подняв высоко к потолку.
Или такое:
маленькие зверушки,
живущие в книгах,
на книжных полках,
закрытых в книжных шкафах,
шуршат по ночам страницами,
перебегают с одной строчки на другую,
топчутся около точек
– как перелезть?
скатываются по переплёту
– сверху - вниз, со свистом,
читают по слогам Пруста,
сочиняют истории
…а их называют «книжные черви».
несправедливо?
(В примерах мы ограничены плачевной ситуацией с «Журнальным залом»). Замечу в скобках, что лучшие стихи «Детей» растут именно из сказки и самопогружения, из того далекого ростка, и они не похожи на «мейнстрим» Лариной. Кстати, сказочные мотивы здесь во многом перекликаются с «рептилоидной» тематикой Елены Михайлик. Поэтессы верят, что среди людей проживает, мимикрируя, древний рептилоидный народец, с веками становящийся все более похожим на человека в целях выживания, но по сути отличающийся. В силу эволюции это племя причастно к некоему знанию об основах существования, недоступному обычным гражданам. Это своеобразный кодекс выживания, существующий на подкорке вопреки смене формаций, идей и учений. Добавочная мифология в рациональных реалиях современности — а иначе никак.
Море бескрайне, нету в нём ни души,
Плавает рыба-тоска у него в глуши,
Плавает рыба-тоска, рассекая мрак.
Кто эту рыбу выловит, тот дурак.
Бродит рыбак по берегу день и ночь,
Хочет поймать он рыбу и ей помочь.
Честный рыбак не бросит улов в беде —
Вытащит, рассмешит и вернёт воде.
Он не боится рыбьей тоски её,
Рыба-отвага здорово здесь клюёт.
Нынче не вышло — завтра продолжит он.
Тихо со дна поднимается рыба-сон.
В целом чудесный минимализм, предполагающий возможное рождение «взрослого» поэта-сказочника (фолк-направление) или даже детского поэта, неожиданно вылился в наиболее близкую сетевой ипостась — нравственную. Поскольку еще в позднесоветскую эпоху конформизма социально-поучительное ответвление лирики себя прилично дискредитировало, то возродить его, «уничтожить предубеждение», особенно на академическом, а не сетевом уровне, т.е. уровне искусства — непросто. Путь, найденный Лариной, действительно оригинален, учитывая неблагодарность направления вообще! Ее рассказчица / героиня — вневозрастная и, в общем-то, «унисекс» девочка, чистый лист, на котором большой город пишет, стирает, тычет, режет, который он кидает и даже рвет. Если ранняя лирика — воображение и предчувствие, то последующая — жизнь. Классические стихи чаще росли из традиции, воспоминания, книжности и легенд, а здесь источник наработанный опыт, как если бы автор был прозаиком. Поэзия Лариной условно биографическая. В этом ее отличие от социальной лирики вообще: поле, кружочек, на котором стоит рассказчица, который она освоила, предполагает в первую очередь личное переживание. И возможно, это правильно, хотя поэтическое лицедейство, смена масок (наиболее ярко представленная у Евтушенко, влезавшего в шкуру то Льва Толстого, то Ильи Ульянова) — неотъемлемая часть представления.
Религиозна ли основа поэзии Лариной — вопрос трудный, и я бы ответила на него отрицательно: корни представлений о существовании некоего «непотребительского», «неодноразового», «нравственного» человека все же лежат в позднесоветской традиции. Но важно понимать, что это не попытка возродить картонных героев с набором пионерских идеалов в обществе поколения Пи и последующих генераций. Поэтесса обращается не к коммунистическому пространству, излет которого все мы застали, это не типичная ностальгическая нота. Напротив, есть поиск некоего «постчеловека», не идущего в ногу с дидактическим мейнстримом (и советским, и поднимающимся ныне из области публицистической поэзии), а думающего, рефлексирующего. Поиск в себе, спрос с себя, а не с товарища — это скорее христианство, а не советизм, только если не воспринимать «себя» как нечто среднее, «вообще».
Человек, воспитанный Алисой,
чётко формулирует вопросы,
верно делегирует задачи,
знает, что на всё найдёт ответ.
Даже если никаких вопросов
или там задач в помине нету,
человек, воспитанный Алисой,
их организует на раз-два. <…>
Человек, воспитанный Алисой,
подчиняет время и пространство.
Недоступна только лишь реальность.
Да кому она нужна теперь.
Если говорить о главной взрослой теме поэзии Лариной — это одиночество в сети. У него много слагаемых, от тепличного детства (вернее, городского, это не совсем одно и то же) и повышения верхней возрастной границы «молодости» до кризиса идентичности, пластиковой реальности и неспособности принять себя и других. Разумеется, чтобы иметь доступ к решению психологических проблем, нужно преодолеть нижний уровень Маслоу. Когда за тебя это сделали родители и даже прародители, автоматически возникает третья проблема — личной несостоятельности «жалких потомков великих предков» (они же — т.н. третье поколение, тратящее не всегда вещественный, но всегда социальный капитал советского наследия). Одиночество бывает физическим — в метро, в съемной квартире, в незнакомом городе (как говорил «перенаселенный» дедушка, «мне бы ваши проблемы»), но куда чаще это экзистенциальное одиночество — «Никто меня не понимает, // И молча гибнуть я должна». А все всё прекрасно понимают, просто сами такие же: не страшно, что мы взрослые, а страшно, что взрослые — это теперь мы: «Больше всех детей не любят дети — // Истина избитая, олдскул. // Их существование на свете // Навевает на меня тоску. // Всяких в ползунках и джинсах драных // Развелось внезапно пруд пруди. // Это мне пока ещё всё рано! // Это у меня всё впереди!» Конечно, это и Григорий Остер, и бытовой анекдот, но еще это жизнь: «У детей не бывает детей», как сказал какой-то шекспировед у Цветаевой на ответ на вопрос, почему у Ромео и Джульетты не могло быть счастливого финала. Но ведь веронским супругам было 13 и 14, а не 34 и 43.
Трагедия стала фарсом, жен
иться уже рано, и многим вечным подросткам предстоит столкнуться еще и с проблемой «усыновления» собственных стареньких родителей, узнать чуть больше об исторических корнях инфантилизма и проклясть развитой социализм в ночную тьму открытого окна. Но это все потом, а сейчас «Он плывёт сквозь город — плавные виражи, // Он кружит в пространстве, челюсти обнажая. // Если жить захочешь, научишься жрать чужих. // А чужие — все, потому что земля — чужая». Мегаполис — это такая игра, кто быстрее, выше, сильнее, это не очень христианское пространство, и проповедника могут не просто не слушать, его могут скушать. Поэтому «переиграть» реальность по своим убежденческим правилам может далеко не каждый, как это казалось страннику, несущему свет истины, в самом начале. А может быть, капиталистическую индустриальную Вселенную и принципы метафизической нравственности совместить вообще невозможно, сама эта идея абсурдна. Парсифалю придется либо встроиться в новую реальность и разбить сердце условной религиозной праматери, либо вернуться к ней и воссоединиться с прошлым, но уже без огней будущего. Существует и проблема масштаба личности: мы ведь совсем не наши бабки, пришедшие в большой город за множество километров босиком и в странной одежде, пошитой из военной гимнастерки брата («Он всё сделает свободно, // Что другие не смогли…»), а совершенно другие люди, хотя и забываем об этом. А еще мы не учли, что, пока мы шли в Большой город, он пришел к нам. И теперь он везде, но вовсе не в том смысле, в каком хотелось бы. Психология инфантилизма заразительна, и наиболее быстро к ней приспосабливаются те, на которых мы бы подумали меньше всего, которые привыкли адаптироваться всегда, — это люди, переходящие в старшее поколение. Сюрприз! Ты не изобрел айфон, а лишь купил, и неужели ты думаешь, как писал Марк Твен, что человек, исхитрившийся подняться и лавировать при переменчивой власти, глупее на скорую руку образованного тебя?
Метафизическая «Южная Корея» — не только постоянно развивающаяся техника и дистанционное образование, мало применимое в реальности. Не только романтизированные мечты и тренинг в области новорожденного бизнес-мышления. Еще это демонстративное равнодушие, культ конкуренции, попытки смотреть в зубы дареному коню, ценности личности. А ведь личностью здесь считает себя практически каждый, и нередко вдобавок, как это называется, на априорной основе. То есть раньше для этого требовалось хотя бы слетать в космос или расшифровать письменность майя, а теперь появились понятия «безусловной ценности» или «безусловной любви». Весь этот сложный комплекс хорош только первое время, а потом появляется много булгаковских вопросов, главный из которых — о разнице. Стали такими или были, а если были, то насколько давно, может и поколенчески? Когда мы понимаем, что теперь человек большого города отличается от человека маленького города локацией, стоимостью автомобиля, моделью гаджета и образцом диплома, а более ничем, это значит, мы приехали. Теперь нас везде окружают «личности безусловного характера», «бизнес-отношения с папой-коммерсантом», «уникальные психологические проблемы домохозяйки по цене провинциальной зарплаты за консультацию у аналитика», а также «жертвы советской власти», постоянно вспоминающие «как хорошо мы плохо жили». И консультация здесь нужна только одна — относительно отмены всех консультаций. То есть мы пришли к Маяковскому и поняли, что поэзия Лариной своевременна и актуальна (слова, ставшие сегодня почти бранными, когда мы говорим о поэтическом).
Психотерапевт идёт, вздыхая,
Видит только краешек асфальта.
Вроде бы неделя неплохая,
Просто поддувает из гештальта.
Так-то он открытый, проактивный,
Вскормленный любовью безусловной.
(До чего же это всё противно.
Этим все болеют поголовно). <…>
Старший маркетолог громко плачет.
У него причины вовсе нету.
В это нужно верить, а иначе…
Это просто тьма перед рассветом.
Так-то всё в порядке, всё в порядке!
Мимо жизнь на цыпочках проходит.
Это мы. Мы с ней играем в прятки
И пока выигрываем вроде.
скачать dle 12.1
