facebook ВКонтакте
Электронный литературный журнал. Выходит два раза в месяц. Основан в апреле 2014 г.
        Лиterraтурная Школа          YouTube канал        Партнеры         
Мои закладки
№ 181 апрель 2021 г.
» Роман Сенчин. РАЗВЕРНУТЫЙ УГОЛ (стр. 2)

Роман Сенчин. РАЗВЕРНУТЫЙ УГОЛ (стр. 2)


7

Я много прошел тупиковых путей в миражах разрисованных стен. И еще долго ходить, пока не откроется выход – общий предел. Луговые цветочки прошепчут: "Коне-ец”. И наступит конец. Неприметная грань цепочки следов.

Облако, завязавшись в крутой узелок, польется звездами, утопая в вершинах засохшего неба.

...В заклеенность окон напрасно стучится мороз-мизантроп. И я в дверь напрасно стучу и звоню. Лена в школе.

Еще все-таки утро. До дома мне не дойти. Я устал и продрог, и вообще не хочу ничего.

Сел на ступеньку. Прислонился к стене. Мне всё равно.

Столбик в термометре жизни дрожит в районе нуля.

Покой и мнимость свободы... Немного лекарства, излучина мягкой реки... Растрата невесомого веса...

А мягкие руки... Мне нужны сейчас мягкие руки. Любые, хоть руки реки. Теплые руки на теле... Кто-то рядом, кто-то готов подать тебе каплю лекарства. Лекарство любви. Пусть от него только хуже потом, но что еще мне поможет сейчас? Что еще спасет разум и душу? Только это. Любовь, которую и не назовешь любовью.


8

– Лен, наконец-то, – бубню я сквозь пелену дремоты.

Она наклонилась ко мне, присела, ища мой потухающий взор, погладила, поцеловала куда-то.

– Что с тобой? Что?.. Ты заболел?

– Я болею давно. Я так болею...

– Ладно, – испуг в ее голосе пропадает, появляется женская деловитость, – ладно, пойдем.

Она волочет меня в теплое чрево квартиры.

– Ну что ты? Ну что ты такой?! – Она, чуть не плача, меня обнимает. Ей досадно, что у нее такой парень.

Я как податливый стержень. Молчу.

Чай... Чай силы мне возвращает. И ляпаю самый пошлый вопрос:

– Как в школе?

– Нормально! – Ей весело, что я оживаю. – Без двоек, – смеется, – но с тройками.

– А-а, тройки, это лучше пятерок. Троечник – потенциальный борец... Лен, знаешь, везде так дерьмово... Я сейчас побывал в институте...

Она гладит руку мою, сжимает своими. Но терпенья у нее не хватает. И она начинает сыпать вопросами:

– Тебе не надоело уже? Сколько можно так: все не так, все не этак. Ну что ты, а? Что? Ну, ответь!

– Не могу я смеяться. – Ставлю чашку на столик. – Смех это ложь. Вокруг действительно очень хреново. Замечать не хотят... И мороз.

...Тайна закутанных омутов сохраняется вечно. Бегущие ветры хотят ее отобрать и рассеять, но мы отбиваемся, сильнее ее укрываем. И ждем. А ветры куда-то уйдут, утомленные нашим упорством, и мы бросимся в омут, потеряв ощущение тайны и смысл борьбы.

Нет, это не призрак. Это не смысл и даже не тайна. Это насущность зимы. Противоядие холоду мертвых пустот. Просто тяга быть с кем-нибудь вместе. Физиология потных поверхностей тела. И что-то еще, без чего никак невозможно...

Всё ясно, понятно. Расписано, рассчитано, сказано. Всё изучено, до последней микронной неяви. Психоанализ. Достаточно двух-трех сеансов... Но хочется маленькой тайны. Она будет вечно храниться в недрах холодных ветров...

– Лена, ты, наверное, самая лучшая в жизни моей. Я бы сказал тебе такие слова. Но, понимаешь... Эх, Лена, милая Лена!.. От тебя пахнет молодой весенней травой. Солнышко внутри твоих глаз. Но, понимаешь... Эх, Лена!..


9

И вечер. И тихий сумрак в окне. И шелест кассет. И бред – зловонность обыденной жизни.

В соседних отсеках квартиры поиск насущного смеха. Им нужен смех, чтобы с ума не сойти. И это само по себе так смешно!

Я трогаю трубку. Мне хочется голос Натальи услышать. Может, она мне что-нибудь доброе скажет. Или такое – такое, чтоб всё изменилось.

Но ей не до меня – она выполняет набор физических действий. Вечерний сеанс физзарядки. Она поднимает, опускает, опять поднимает гантели. Вдыхает, выдыхает и снова вдыхает.

Она готовится к терниям жизни. Ведь у нее пятый курс. Грань взрослости. И нужно вот-вот твердой поступью сквозь пресловутые стены.

Может, она унесет меня в лучшую землю. Обетованное небо без примеси тленья. Птички поют, не раздражая органов слуха. Мягкий покой кислородной подушки.

И там я усну.



Чтой-то сол-лны-ышко не све-е-етит,

Над гол-ло-овушкой – тум-ма-ан...



– Чего там орешь? – вопрошает из зала сестра, но я не стал отвечать.

Хочется дальше попеть, но дальше слов этой песни не знаю. А другие песни уже не поются... И никуда не хотел бы уйти. Мне здесь хорошо. Да, хорошо. Я упиваюсь своим тупиком. Я счастлив тоской. Всем, всем, что во мне происходит, меня окружает. Сжимает и трет.

И никто мне не нужен. Себе нужен я. Только я. Такой, каким я себя воспитал. Постепенно, упорно, без перерывов. И вот такой я – двадцатиоднолетний... Я нравлюсь себе, иным я себя и не мыслю.

Заклинания не помогли.

Не вытерпел, поднял трубку, стал диск накручивать. В зале зудит параллельный. И все в семье знают, что я опять к кому-то стучусь.

– Алло.

– Алло. Привет. Извини... Зарядку делаешь?

– Уже сделала.

– Ну и как?

– Отлично. А ты всё маешься дурью?

– Маюсь. Завидно?

– Ха-ха! Жалко мне вас таких. Что-то из себя строите, живете в помоях и не понимаете этого.

– Мы, – я подчеркнул слово "мы, – мы понимаем. Вы не понимаете, что тоже в помоях.

– А мы хотим вылезти. Делом заняться пора.

– Нет, подожди, – я дрожу и готов заорать. – Вот помнишь, в школе у нас была геометрия. И там есть такая фигура – развернутый угол. Он внешне ничем от прямой не отличается. А на самом-то деле – угол. И все мы в итоге попадаем в самую узкую его часть. В точку, из которой уже не выбраться. Все попадаем! И наше отличие в том, что я это вижу, этот развернутый угол, а вам он кажется ровной, нормальной прямой. Мчись по ней – и ништяк... Нет, не получится. Ухнете в точку, как все!..

Откуда я знаю про этот угол? В школе геометрию я ненавидел, ничего в ней не понимал и не хотел понимать. Учительница из жалости поставила три... Но вот, оказывается, что-то осталось, какие-то знания. Нет, не что-то, а самое главное знание. Или я это выдумал?

– Лена, ты спишь? Нет? Хорошо. Скажи, развернутый угол бывает?.. Не знаешь. Ну так посмотри. Открой учебник по геометрии, найди параграф, где про углы. Нашла? Есть? Спасибо. Что там про них?

Лена скучно читает:

– Развернутый угол – это угол, равный двум прямым... Сто восемьдесят градусов у него...

– Достаточно, большое спасибо.

Сон это все-таки жизнь. Это лучшая жизнь, какую только можно представить. Даже жуткий кошмар, это светлее, чем объективность реалий.

Уснуть, главное, это уснуть. И там – хорошо.

Зарево меленьких искр и полет. Хорошо и покойно. Свист теплого ветра в лицо.

Сон окутал, в уши полез, в рот, глаза зацеловал. Ударил по темечку, и всё помутилось.


10

Застывшие буквы, мертвые полчища книг. В моей комнате много их, этих страшных, тяжелых предметов. Сотни лживых прикосновений к силуэтам истлевших людей и перекрашенных зданий. Ложь в них, стопроцентная ложь. Нельзя жизнь оценить на бумаге, объяснить частоколом убогеньких слов. Невозможно вывести путь, по какому человек доберется до счастья. Счастье лежит в каждом делении циферблатного круга. Но его невозможно поймать. Получается только заметить его исчезновение.

Сегодня в окно заглянул разведчик весны. Луч солнца пробился сквозь душное одеяло копоти и сказал мне: "Привет”. И я ответил: "Привет”. И вышел из недр кирпичной коробки.

А в незащищенном пространстве, оказалось, вовсю веселится мороз. Гуляет воздушный поток под названием "хиус”. Но лучи – а их много – вселяют надежду в обитателей жизни. Голуби из убежищ потянулись на поиски корма. Собаки сбиваются в стаи. Люди немного выпрямляют себя – их лица тянутся к солнцу.

Но до весны далеко. Это лишь первый вздох ее среди черной эпохи зимы.

Потоптался возле родного подъезда. Похрустел слежавшимся, крепче камня, утоптанным снегом... Как бы день погубить? Хочется по улице прямо пойти, но – нет, еще пять минут, и начну застывать.

Бездарная жизнь, бесперспективные мысли. Хочется смерти, ох, как хочется смерти. Вот сейчас бы, сейчас сердце остановилось. Пискнуть, упасть, и всё, и чернота, и дальше ничто. И никто не виноват – с законом природы спорить не станешь.

Давно бы убил свою мелкую душу вместе с хиленьким телом, но виноватым быть не хочу. Хочу, чтоб природа сама. Пусть увидит меня, отбор произведет. Естественный, мудрый.

Такую бы смерть, чтобы все случилось мгновенно, неожиданно и без досадной осечки. И никаких впечатлений.

Но это лишь в книгах. В полчищах лживых, тяжелых предметов, стоящих на стеллажах. Стоят и капают ложью.

Да, не получится. Природе я по фиг. На меня очередной день обвалился, и что-то придется в нем делать. Хотя какие проблемы? – вернусь просто обратно, часа три на тахте в полудреме, затем пообедаю и потопаю к Лене. До вечера у нее, после – снова домой. Поболтаю с Натальей. Семейная трапеза в зале и – сон. То есть долгий процесс засыпанья.

Надоело. Как надоело...

М-да, морозец пробрал. Поспешаю в квартиру. По дороге ключи по карманам ищу. Вот бы их потерять или оставить в передней. Вот бы всерьез потрепыхаться.


11

Видений не видел. Не дремал, а лежал на спине и смотрел в потолок. Наблюдал, как со свистом секунды летят надо мной и где-то сгорают.

Когда был ребенком, занятия находились. Лепил пластилиновых казаков на конях и матросов-балтийцев. Они воевали друг с другом, валились с коней. Как было мне интересно!

А теперь только – вот...

День растекается, солнце плывет с востока на запад. Плывет и не знает ничего обо мне.

Пора пообедать, пока сестра не пришла. С нею встречаться – растрата напрасная нервов. Мы друг друга терпим лишь в присутствии мамы и папы. Она любит жизнь, с толком тратит любую минуту. Ей противны мои окисления.

На кухне нашлись картофельный суп, свинина и итальянские рожки. Итальянские рожки, других просто нет, только такие – итальянские, вкусные и дорогие...

Запил обед молоком и снова улегся, наслаждаясь движением пищи.

А ведь кто-то сейчас что-то делает, что его обессмертит. Изобретает, конструирует, вычисляет, да хоть сочиняет гениальную ложь. Или просто делает деньги. А я наслаждаюсь движением пищи. Процессом варения, отделением нужного от шлакистой массы. В общем-то, наверное, в этом и истина: добыл пищи, наелся и лег наслаждаться...

– Алло, Лена, привет. Это я. Как дела?

– Привет. Я узнала. У меня все хорошо.

– О, это классно!

– Знаешь, сегодня я не могу. Мне сейчас нужно... Я на день рожденья сейчас собираюсь.

Я ошалел, испугался:

– К кому?

– К однокласснице. Очень нужно сходить...

– Да? Ну, конечно, сходи.

– Я тебе вечером позвоню. Хорошо?

– Хорошо.

– Ну что ты сразу обиделся?

– Нет, ничего. Жду звонка.

Вот и срыв в расписании дня. Может, это и к лучшему. Лучше здесь, лучше так... Да и что мне нужно от Лены? В общем-то, всё это просто-напросто подло. Хе-хе, просто стаканчик холодной воды среди засухи жизненных будней.

Я люблю не ее. Точнее – ее не люблю. И когда-нибудь придется сознаться и перестать приходить. Будут слова, может быть, даже и слезы, а может, не будет. Но мне все равно. Я ее не люблю.



Ой, чтой-то сол-лнышко-о не све-ет-тит...



Да, не светит уже, наступает вечерний период в круговороте незыблемых суток. Хоть зима, хоть лето, хоть осень, весна – неизбежно наступит утро, и полдень, и вечер, и ночь.

Перевернулся с левого бока на правый, к стене. А в прихожей слышно оживление. Это сестра. Значит, вскоре придут остальные.

...Мечется, мечется жаркий огонь, пожирая равнодушных к умиранию детищ природы. Мечутся, мечутся в хаотической панике молекулы, страшась непригодной к продолжению существования температуры. И бьются они о твердую пленку, сжавшую их мир, их вселенную, различимую равнодушному детищу лишь в микроскоп.

Подтаскиваю к себе телефон. Подтащил, посмотрел на его пошлый красненький корпус. Поднимать трубку не стал. Скучно. Всё ясно заранее. А кто-то сейчас веселится. И при этом меня дурачком называют. Сами они дурачки. Зачем веселиться, когда развернутый угол всех примет, поглотит? Как могут они веселиться, когда есть тот, кто понял про них?.. Ох, дурачки.

В принципе, что ж, пора завершать. Я вдоволь уже насмотрелся, и, самое страшное, иногда меня тянет их передразнить. Но есть опасность: дразня, я могу невольно переродиться. Стать одним из таких. А я не хочу быть хотя бы похожим на ряды долговечных людей, обреченных пожизненно бегать по улицам и после пробежек таращиться в телевизор. На них плюнула и смерть, и настоящая жизнь. Их оставили, бросили. Они не стоят внимания ни Бога, ни дьявола.


12

Ужин. За большим обеденным столом сидят четверо. Папа, мама, сестра Настя и я. Вместе с поглощением пищи эти четверо ведут разговоры. И я тоже веду – мне нужно хоть отчасти мимикрировать под остальных, – но смысл в мозг не западает. На самом деле я тороплюсь просто съесть все, что мне надо, и удалиться к себе.

Вдруг папа:

– Ну, как в институте дела?

И я спокойно и честно, даже с облегчением, признаюсь:

– А я бросил учиться.

– Как это бросил?! – в один голос папа и мама.

– Как это – бросил? – уже только угрожающе-отчетливо папа.

Я прекращаю жевать и тоскливо гляжу в телевизор. Молчу. Нелепо же сознаваться, что я не могу бывать пять дней в неделю там, где пять дней в неделю бывает она. Видеть ее, даже оказываться с ней в одной аудитории, и понимать, что она, эта вторая половина меня, отдельна. И никогда нам не соединиться... Нелепо говорить такое в двадцать один от роду год.

И я бурчу:

– Не могу. Надоело.

– Ну, это не объяснение, – папа. – Не успел поступить...

Мама плачущей скороговоркой:

– Я вообще не понимаю, как же так можно!

– Хм! – подает голос сестра. – Я говорила вам летом, что так всё и будет. Что, вы его не знаете, что ли?

Тянет ответить ей, но не отвечаю. Терплю.

– И что ты думаешь делать? – задает вопрос папа.

– Работать пойду.

– Куд-да? – в отчаянии вопрошает мама.

– Сторожем или кочегаром.

– Угу. – Папа дергает головой, будто узнал, что я конченый наркоман. – Отличная перспектива... Я в двадцать три квартиру уже получил. В двадцать семь купил "Москвича”. В двадцать девять мастером стал... Так я горбатился на заводе с пятнадцати лет! Двигался. А тут – кочегаром! Легко у вас как – кочегаром! Пять копеек зарплата... Что ж, родители же прокормят!

Я набираюсь смелости и решимости и говорю:

– Я не могу двигаться по жизни так же. У меня не получается. Не знаю. Прошу прощения, что вот такой у вас сын.

– Да никто тебя не заставляет идти так же, как мы. Не дай бог! – Папа странно, страшновато усмехается. – Не дай бог вам нашу судьбу. Но по жизни болтаться нельзя. Пойми ты это – нельзя! Ведь скоро же сам семью заведешь, а чем будешь кормить. Ни образования, ни профессии...

Ну и так далее.

Долго еще кипел разговор, выйдя за рамки ужина. Мама всё больше обижалась за все доставленные ей от меня обиды. Воспоминания дошли аж до детского сада. Папа горячился и объяснял, что жизнь – жестокая штука, что никто никому не нужен, что пришли новые времена... Часов до десяти всё это тянулось.

А за окном чернела ранняя ночь и свирепствовала зима. Честная убийца зима.

...Если идти по скучному тротуару нашей центральной улицы, по чистому тротуару, который царапают каждое утро шумные чудовища-тракторы, то можно быстро устать от прямого пути и свернуть с тротуара. А свернувши с него, можно пойти через дворы и сугробы. Обогнуть кочегарку с соблазнительно длинной трубой. И вполне можно выйти как раз к тому дому, где сейчас есть Марина. Я не знаю точно, где он, этот дом, но он где-то там, и он точно есть. Он точно есть в этом городе, в этом засыпанном снегом и сажей городе-яме.

Пусть обрушатся горы и закроют путь Енисею. И вода вместе со льдом хлынет на нас, на все наше скопище. Пусть топит, пусть очищает. И тогда я побегу и найду этот дом. И возьму ее на свои жидкие руки, и унесу...

Марина. Марина, ты ласкаешь сейчас пустое, равнодушное тело. Ты не знаешь, что я вижу тебя, вижу тебя обнаженной, маленькой, жалкой. Ты не представляешь, Марина, что я – это всё. Что все слова о любви ты говоришь только мне, что ты прикасаешься только ко мне, что ты вдыхаешь только меня. Ты моя, а я твой. И ты это рано или поздно поймешь. Это случится. Это будет мой праздник.

...А Лена не позвонила. И я ей не позвонил. После долгих ворочаний все же уснул. И пребывал до утра в уютной черноте безразличия. Был временно трупом.


13

Ни сторожей, ни кочегаров не нужно сейчас. А больше я ничего не умею и уметь не хочу. Правда, и этим профессиям я не учился, но, наверное, выполнять их сумею. Сумел бы.

От родителей теперь нет отбоя. Теперь просто так не полежишь на тахте. Психологический прессинг... Особенно мама, ее эти речи о том, что "а может, не все потеряно, может, попросишь и сдашь?”. У Лены тоже стало как-то не так. Какая-то тягость. Не получаю разгрузки. Да и как получить, когда я вижу в ее глазах посторонние мысли. Кажется, она думает, как бы от меня взять и избавиться. Да и правильно – я и сам себе надоел, а каково этой девочке...

Стало сложнее, но я радуюсь – всё окончательно сдвинулось с места, стремительно набрало обороты, рассыпалось, понеслось в разные стороны света. Ничего не поймать.

Беспокойство, мелкое, противное, тошнотворное, не покидает ни на мгновение. Оно грызет мозг, как червяк-паразит. И даже когда я в квартире один, уже спокойно полежать не могу, наслаждаюсь тоскою по жизни. Тревожит реальное, гонит с тахты.

К счастью, солнце появляется чаще. Февраль как-никак. А февраль светлей января.

В институте каникулы. Марина пропала. Разыскивать ее не хочу. Зачем? Добивать себя и смущать своей кислой миной ее... Не надо.

Иногда вечерами звоню Наталье. Ее голос – неотъемлемость жизни, но разговоры с ней все короче. Эти круги поочередных реплик надоели и ей, и мне. Действительно, сколько можно уже...

Но вот нечто новое – после приветствий она заявляет:

– А я уезжаю!

– Куда? – Чувствую удар под дых, но еще успеваю спросить: – Когда уезжаешь?

– Завтра. В Новосибирск.

– Зачем?..

– По делам. Если не растреплешься, могу рассказать поконкретней.

– Ну, ты же знаешь...

– Да, тебе секретик открыть, как камню шепнуть на дороге. Я знаю... В общем, я еду за автоматом.

– Каким еще автоматом? – Мне стало смешно, я представил себе оружие и обоймы патронов.

– Для надувания кукурузы. Вот.

– М-м... Интересно. И сколько он стоит?

– Двести семьдесят.

– Ничего себе! Ты, оказывается, богачка.

– Не все мои. Тут разные люди участвуют.

– Молодец... Бизнес... Понятно... – Я покопался в мозгу, выискивая дельный вопрос; отыскал: – А сырье где возьмешь?

– Тонна в комплекте. Этого хватит надолго.

– А сахар?

– Наполнитель тоже в комплекте. Все предусмотрено.

– Я-асно. Что ж, поздравляю.

– Спасибо. – Наталья говорила суховато и деловито, видимо, специально, чтоб меня поколоть; поколоть и оживить. – Что ж, ты прав, что жизнь – развернутый угол. Но пока не попал в точку "о”, нужно успеть получить от жизни побольше. Да мне это и интересно, по крайней мере. Поставлю в кинотеатре, с администрацией договорилась. Найму женщину... Буду приходить и любоваться, как дети хрустят.

"Травятся”, – чуть было не вякнул, но удержался, слушал. Точнее – внимал.

– Что в этом плохого? Лучше кукурузу есть на сеансе, чем семечки лузгать или эти мерзкие козинаки. Уверена, спрос появится... А когда институт окончу, уеду уже насовсем, – продолжала секретики жизни раскрывать мне Наталья.

– Куда? В Новосиб?

– Нет, дальше. В Германию или Израиль. Я же наполовину семитского происхождения.

– Да? Сегодня что-то череда открытий...

Наталья вроде бы и не заметила моей реплички. Размышляла вслух:

– Наверное, лучше в Германию. Сейчас там таких, тем более с территории СССР, с радостью принимают. Перспективы...

– Слушай, – перебил я, веря в ее перспективы, – возьми с собой, а?

– Нет уж. Прости, мне нужен сильный мужчина.

– А я...

– Мне нужен такой, чтоб за ним как за стеной себя чувствовать.

Пауза. Она, видимо, наговорилась. Может, секретики поисчерпала, а может, иссякла фантазия.

– Наташ, – позвал я.

– Что, дорогой мой.

– Ты не знаешь, куда вписаться можно насчет работы?

– О, созрел наконец!

– Да родители долбят. Я им же сказал, что бросил учиться. Теперь гонят работать... Не знаешь, куда можно всунуться?

Мне было очень тяжело это спрашивать. Это была капитуляция. Я начинал откровенно, открыто катиться по пространству развернутого угла, как и все.

– Ты ведь печатать умеешь? – раздумчиво произнесла Наталья. – Я имею в виду пишущую машинку.

– Ну, так, более-менее.

– А с компьютером дело имел?

– Кхм... В школе, помню, сломал один, и меня с тех пор на информатику не пускали.

– Зря.

– Зря, конечно. – Я подождал, но Наталья больше ничего не предлагала. – Что ж, – стал завершать разговор, – будешь загорать на Карибах, вспомни, что в этом городишке зловонном есть... В общем, вспомни меня.

– До Карибов еще далеко. Да и вряд ли там вспомню.

Я обиделся:

– Почему?

– Жизнь длинная, столько людей появится. Многое неизбежно забудется. Не исключено, что и ты.

– Спасибо за честность.

– Да не за что, мой дорогой... Кстати, – добила, – твоя любимая ребеночка ждет.

Я мгновенно стал мокрым.

– С чего ты взяла?!

– Да гинеколог знакомый сказал... Она верит, что отец ребенка ее замуж возьмет. Аборт делать не хочет. А он не возьмет. У него семья, сын, репутация.

– Да? И сколько лет ему? Кто вообще?

– Ему двадцать пять. На восемь лет ее старше.

– Откуда ты все это знаешь?

– Так, справки навела кой-какие. Он живет недалеко.

– Кто это все-таки?

– Не скажу, а то ты еще преступление совершишь, потом по судам таскайся, давай показания.

– Я?.. Хе-хе...

– Все равно не скажу. Ну ладно, пока. Мне собираться тут надо. Автобус полседьмого утра...

– До встречи.

...Вот это люди! Вот так, твердой поступью к цели! Железобетонные люди! Ступень за ступенью, капля за каплей – наверх. Молодцы!

Это мы – серая масса с гнилыми зубами, валяясь в дерьме, чего-то бормочем. Не понимаем, не умеем подняться, хоть немного привстать. Нет, я понимаю. Я понимаю, но у меня нету сил. Да и, впрочем, конечно, мне здесь, несмотря ни на что – хорошо. Мне – хорошо!

...Как иначе я могу мыслить в своем положении?..


14

Наталья уехала, к Лене три дня не ходил. Не звонил, и она не звонила. С Мариной больше уже, наверно, не встречусь. В институт я больше уже никогда, ни за что, ни ногой.

Тащусь с так называемой биржи труда. Дали направление кочегарить где-то у черта. На краю города. Наверняка зарежут в одну из первых же смен и сожгут... Но, говорят, что без допуска могут и не взять на работу. Еще и допуск им нужен, чтобы печки топить! Хотя... Там же не печки – котлы, давление, всякая хрень. И на кочегара, оказалось, тоже надо учиться...

Иду домой. К черту поеду завтра... На душе пусто-пусто. Зачесался затылок. Я его почесал и вздохнул с междометием: "Н-да-а...”

...Ложусь на тахту и лежу.

Бред уже не рождается в мутной моей голове. В ней, мутной, висит довольно здравая мысль: "Нужно, кажется, тоже начинать жить реально”. Но эта мысль пугает сильнее самого сильного бреда. Она требует каких-то решений. Внутри черепа что-то словно раздвинулось, а что-то обрушилось. Какой-то там капремонт.

Я лежу и все пытаюсь решить. Что именно пытаюсь решить – уяснить для себя не могу. Вдруг заметил, что губы мои шевелятся, как у тупого, оказавшегося перед некой проблемой.

Я посмотрел на тяжелые шторы, надежно укрывшие от меня внешний мир... Да, в него я больше не выйду. Достаточно. Я в самой сердцевине угла. Развернутого угла, который почему-то никто, кроме меня, больше не видит. А я вижу – я в нем нахожусь. И мне больше некуда двигаться. Всё.

Зажмурил глаза. Спасительных видений, хаотично мечущихся молекул не наблюдалось. Хрустально и чисто. И висит здравая мысль, как сталактит. И некуда спрятаться.

– Алло. Здравствуй, Лена. Не спишь?

– Нет. А что?

– Так... Короче, я к тебе никогда уже не приду.

– Почему? – очень спокойно спросила она.

– А зачем? Поиграли, и хватит. У нас ведь, как говорится, и не было ничего. Тебе нужен был опыт общенья с мужчиной, а мне...

Она перебила:

– Ну хорошо. Я даже рада. Тут у меня планы как раз появились.

Я не стал уточнять. Я молчал. И она спросила:

– Пока?

– Кмх, – нечаянно кашлянул. – Да, пока. Конечно, пока.

Всё так легко получилось. Вот если б всё так легко получалось. Не всё – лишь несколько примитивных, заложенных в человека разумного природой, важнейших, итоговых действий.


Страницы: 1 . 2




Рассказ опубликован с любезного разрешения издательства ЭКСМО

_________________________________________

Об авторе: РОМАН СЕНЧИН

Родился в городе Кызыле, столице Тувинской АССР (ныне Республика Тыва). Родители - служащие, вынужденные теперь вести крестьянский образ жизни. После окончания средней школы уехал в Ленинград, учился в строительном училище, затем служил в пограничных войсках в Карелии. В 1995 - 1996 годах рассказы Сенчина публиковались в газетах и журналах Кызыла, Минусинска и Абакана - «Коммунист Тувы», «Надежда», «Абакан», «Стрежень», «Сибирский меридиан», «Южно-Сибирский вестник». В 1996 году поступил в Литературный институт на семинар прозы А.Е. Рекемчука. Закончил институт в 2001 году.

Рассказы и повести публиковались в еженедельнике «Литературная Россия», журналах «Знамя», «Октябрь», «Наш современник», «Новый мир», «Дружба народов», «Мир Севера», «Литературная учеба», «Кольцо А», «Континент», «День и ночь», «Сибирские огни», «Тюркский мир», «Московский вестник», альманахах «Литрос», «Апрель», коллективных сборниках «Погода на завтра», «Новые писатели», «Пролог».

Участвовал в фестивале драматургов в Любимовке (1997), совещании молодых писателей в Переделкине (1999), Форуме молодых писателей в Липках (2001 - 2006 гг.), немецко-русской писательской мастерской в Берлине (2002), кинофестивале «Литература и кино» в Гатчине (2003).скачать dle 12.1




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
1 167
Опубликовано 20 июл 2014

ВХОД НА САЙТ