facebook ВКонтакте twitter Одноклассники Избранная современная литература в текстах, лицах и событиях.  
Помоги Лиterraтуре:   Экспресс-помощь  |  Блоггерам
» » МАРИНА ЦВЕТАЕВА И СОВРЕМЕННАЯ ПОЭЗИЯ

МАРИНА ЦВЕТАЕВА И СОВРЕМЕННАЯ ПОЭЗИЯ



18 мая 2017 в Музее им. Алексея Толстого состоялся круглый стол «Марина Цветаева и современная поэзия», организованный журналом «Знамя». Тексты избранных выступлений (в т.ч. не вошедшие в эту стенограмму) читайте в 9-м номере «Знамени». Мы предлагаем вашему вниманию сокращённую стенограмму круглого стола.

Участники:


Владимир АРИСТОВ – поэт, прозаик, эссеист
Анна БЕРДИЧЕВСКАЯ – поэт, прозаик, журналист, издатель
Евгения ВЕЖЛЯН – литературный критик, социолог, доцент кафедры Новейшей русской литературы РГГУ
Евгений БУНИМОВИЧ – поэт, педагог, публицист, общественный деятель
Борис КУТЕНКОВ – поэт, литературтрегер, редактор отдела критики и публицистики журнала «Лиterraтура», колумнист портала «Год Литературы»
Олеся НИКОЛАЕВА – поэт, прозаик, профессор кафедры литературного мастерства Литературного института им. А. М. Горького
Татьяна РИЗДВЕНКО – поэт, эссеист
Инна АНДРЕЕВА – заведующая Музеем-квартирой А.Н. Толстого

Ведущие: Сергей Чупринин, Наталья Иванова
____________



Наталья ИВАНОВА: Одна из задач нашего круглого стола – выяснить, отодвинута ли Марина Ивановна Цветаева, её творчество и личность, от актуального восприятия? Возникает впечатление, что внимание к творчеству и личности Марины Цветаевой несколько ослабло. И это несмотря на выход новых книг и последующее обсуждение этих книг. И это несмотря на то, что мы знаем о контактах наших предыдущих широко обсуждаемых юбиляров – Ахматовой, Мандельштама, Пастернака – с Цветаевой: контактах личных, биографических и поэтических. Существует книга о переписке Цветаевой с Пастернаком. И совершенно неожиданно получается так, что существует платонический роман «Цветаева-Мандельштам», запечатлённый в стихах Мандельштама, и существует гораздо более взрослый, платонический, более страстный и очень интересный для исследователей роман «Цветаева-Пастернак». Существуют, скажем так, ревнивые, очень сложные отношения «Цветаева-Ахматова». Этих главных для нас женщин-поэтов отличает совершенно разная поэтика; их ревность проявляется не только в каких-то жизненных встречах, но именно в поэтике. Но, повторяю, благодаря тому пристальному вниманию, которое было проявлено к нашей крупнейшей поэтической четвёрке, возникает вопрос: что значит невнимание к Цветаевой?

Второй вопрос заключается в следующем. Я спрашивала нескольких поэтов среднего и старшего поколения, известных и не очень, захотят ли они принять участие в нашем круглом столе. И они мне ответили как один: Цветаева никогда не была для меня актуальной, не буду кривить душой, поэтому, извините, принять участие в обсуждении я не смогу. Почему так происходит?

Мы все знаем эссе Бродского, посвящённое Цветаевой, – и понимаем, что для Бродского, хотя он был по-человечески близок к Ахматовой, Цветаева гораздо ближе. И мы задались вопросом: существует ли в современной поэзии дистанцированность от Цветаевой или нет? Современная поэзия и Цветаева – это вопрос или это восклик? И какие имена здесь могут быть обозначены?



Борис КУТЕНКОВ: Необъятная тема «Цветаева и современная поэзия» в процессе подготовки к круглому столу неожиданно предстала как разговор о возможностях утраченных. Если не современной поэзией – то поэтами.

Замечаю, что разговор о влиянии Цветаевой на современную поэзию с неизбежностью уводит нас в плоскость этическую. Пытаясь говорить о её значимости в стилистическом аспекте – сворачиваем на значимость личностную. Но что мы видим в сегодняшнем дне?

Не будет преувеличением сказать, что та открытость, тот «я-разговор», необыкновенно важный для Цветаевой, в современной поэзии утрачен. Невозможной стала прежде всего столь явная концептуальная манифестация лирического героя (которую проблематизирует Мария Степанова, о чём подробнее – чуть позже). Сейчас – по крайней мере, в той поэзии, которую мы привыкли считать «толстожурнальной», «печатаемой», «выдерживающей уровень» (синонимы можно длить) – такая манифестация была бы отнесена по ведомству «романтического мифа», ненужного и своевольного пафоса. В воздухе носится: поэт сегодня – один из; причин для самопревознесения нет. Ограничусь в этом контексте вздохом сожаления: очень не хватает разговора о собственной творческой лаборатории поэта – исходящего из уст самого творца. Между тем, надо отметить крайне трезвый взгляд самой Цветаевой на сущность поэта, исключающий разговоры о самопревознесении. «За исключением дармоедов во всех их разновидностях – все важнее нас» («Искусство при свете совести»). Её же – о лирике: «Лирическое стихотворение – катастрофа. Не началось и уже сбылось (кончилось). Жесточайшая саморастрава. Лирикой – утешаться! Отравляться лирикой…» Может быть, последний поэт, воспринявший этический пример Цветаевой как «саморастравы» и «стихотворения-катастрофы», относившийся к стихотворению как к результату топки бурных страстей, необходимых для разжигания лирического огня, – Денис Новиков.

Что же касается влияния «стилистического» – неотделимого от личностного… Невольно сузим рамки разговора. Готовясь к мероприятию, обратился к высказываниям литераторов в виде опроса на Facebook. Среди поэтов, воспринявших эстетический опыт Цветаевой и талантливо его перевоплотивших, называют Веру Павлову. Действительно – это, может быть, единственный поэт, воспринявший именно дар Цветаевой как дар интимной открытости. Интимность Павловой другого свойства, нежели, например, у Ахматовой, о которой Эйхенбаум точно пишет, что приоткрытие деталей интимного дневника у неё схоже с эффектом снятого грима. Лирика дневниковая, лирика открытого многописания. Также можно вспомнить Елену Фанайлову с её даром публицистическим, даром противостояния. Наталия Черных: «Фанайлова отталкивалась, но она МЦ хорошо чувствовала». О себе Черных говорит: «Я с её стихами долго спала». Прозаик Евгений Брейдо: «Из современных поэтов – её влияние слышно отчасти в ритмике Бродского, сейчас – у Гандельсмана и возможно, Цветкова». Елена Лапшина называет поэта Ольгу Иванову – может быть, наиболее явный пример в смысле экстатического восприятия цветаевской интонации. В то время как Александр Кабанов предполагает, что из её влияния ныне уже ничего не выжать, оно исчерпано Бродским, а Инга Кузнецова уверяет, что влияние Цветаевой прошло мимо её поэтики («мне эта истерика изначально была чужда» – понимая «истерику» как надрыв – и говоря о своём неприятии лирического героя Цветаевой. Но нужно знать поэтику Кузнецовой и её собственную творческую манифестацию – вспомним статью 2004 года «Поэт и лирический герой: дуэль на карандашах» о «растворении» лирического героя, многократно упоминаемую – чтобы понять коренное различие, а возможно, даже органическое отторжение от цветаевской «я-позиции»).

Точно высказался поэт Антон Прозоров из Питера: «Аналитический минимализм, как поиск кратчайшего расстояния между словами, поддержанный ритмически и фонетически. Почти любое письмо на русском, тяготеющее к коротким замыканиям смысла, многим обязано результатам её работы. Но пальцем ткнуть нелегко, поскольку это всё предельно растворилось в современном языке». А критик и культуртрегер Александр Гаврилов, например, считает: «Мне кажется, она задала такой соблазнительный градус исступления и невменяемости, что почти любой молодой поэт так или иначе это примеряет. И хорошо, если быстро скидывает». Но если с «исступлением» отчасти можно согласиться, то с определением «невменяемость» – вряд ли.

Между тем, невозможно не упомянуть поэта, для которого, может быть, наиболее важен пример Цветаевой, и личностный и эстетический. Поэта, по-новому перевоплотившего на интонационном уровне многие её приёмы. Это Мария Степанова, не раз признававшаяся в важности для неё цветаевской личности. Цветаевой посвящено большое эссе Степановой «Прожиточный максимум» в учебнике «Литературная матрица» и разговор в программе «Школа злословия». Влияние подтверждено не только словами самого поэта, но и работами о ней. Большая работа Лили Панн, опубликованная в сборнике докладов «Актуальная Цветаева – 2012: XVII Международная научно-тематическая конференция» и доступная на сайте «Новой карты русской литературы», именно об этом. В статье много значимых наблюдений о том, как Степанова разрабатывает поэтику Цветаевой – и о том, что Степановой интересны прежде всего пути, ведущие в «сознания других», в противоположность цветаевской «просто-лирике», и о «школе однозначности», как сама Степанова характеризует лирический посыл МЦ – но выделю всё-таки самое главное, позволяющее судить об отношениях родства-отталкивания. Это «главное» – проблематизация Степановой лирического «я», что заметно и в эссе «Перемещённое лицо», которым Степанова завершает своё избранное «Против лирики» (АСТ, 2017).

Выводим за скобки – но не можем не упомянуть – эпигонок и эпигонов Цветаевой, которыми было воспринято иллюзорное представление об «истероидности». Представление, изымающее главное, – силу нравственного переживания. Стереотипное восприятие лирического образа и видимая лёгкость интонационного заимствования (лёгкость писать с обилием восклицательных знаков, анжанбеманов) позволяет судить в некотором смысле о том, что поэту не повезло с восприятием широкой аудиторией (ещё более репрезентативный пример в этом смысле – есенинский). Вспоминается Ходасевич, заметивший: «люблю Ахматову, а поклонников её не люблю». Между тем, надо отметить рационализм цветаевского подхода, исключающий понятие истерики или «спонтанного вдохновения», – о нём свидетельствуют и воспоминания о творческом труде поэта: скажем, она не признавала писания по ночам, считая, что ночной труд создаёт искусственное возбуждение. Можно вспомнить и её собственное определение «струнное рукомесло». (Представление о цветаевской истеричности вообще во многом преувеличено – предельная трезвость поражает, например, в её письмах к Пастернаку: сюжет последовательного спрямления диалога, от самовосхвалений к правде, говоримой друг о друге собеседниками, порой достаточно жёстко и нелицеприятно.)

(Полный текст выступления читайте в журнале «Знамя» № 9)



Олеся НИКОЛАЕВА: Я хочу сказать, что, конечно, наследие Марины Ивановны Цветаевой осталось в моём поколении. Вышеупомянутая Ольга Иванова, очевидно, несёт на себе крест цветаевского изыска. И я знаю, что Ирина Роднянская предлагала ей закончить незаконченные цветаевские стихи. Это был хороший опыт, но, по-моему, она не рискнула их потом напечатать. Безусловно, из современных поэтов это влияние есть у Ирины Евсы и Марины Кудимовой. Возможно, кого-то я сейчас забыла.

Сейчас, насколько я знаю современную поэзию и насколько я знаю какие-то модные тенденции среди пишущих, совсем начинающих поэтов, в том числе студентов Литинститута, – конечно, я наблюдаю несовместимость с цветаевской традицией. Цветаева как красная тряпка для них. Секрет в том, что ими не освоены какие-то элементарные азы стихосложения. Это касается и уничтожения всякой композиции стихотворения, и отсутствия вот этих всех совершенно мастерски используемых приёмов, – скажем, анафоры, рефрены, внутренние диалоги. Уже не говоря про цветаевский характер. Я считаю, что вот этот огромный разлив того, что сейчас называется стихотворным творчеством, – и много для этого причин… вообще, всегда ведь много писали. У нас всегда, ещё в старые времена, когда невозможно было пробиться в литературные журналы, невозможно было издать свою книжку, – тем не менее, вот эти шизофреники, которые пронизывают всё общество такими щупальцами, вот эти пишущие люди, которые принадлежат к самым разным сословиям, – это очень интересный материал для социологического исследования. Все продолжают писать – от министров и архиереев до бомжей. Пишут по совершенно разным причинам. Это какая-то очевидная черта нашей эмоциональной ментальности. Но что изменилось – появление Интернета, возможность издать стихи за свои деньги. С появлением этих обстоятельств – эта масса абсолютно легализовалась: сейчас у каждого, даже самого отвратительного текста, абсолютно графоманского, бездарного, бессмысленного – найдутся свои почитатели. Ведь это совершеннейший парадокс. Пропала грань между графоманией и поэзией. Поэтому вся эта масса – хлынула и размыла все границы. Претензии на то, чтобы какой-то бессмысленный текст, лишённый знаков препинания, какой-то композиции, даже фантазии, где совершенно сметены, смазаны все смыслы, в котором каждое слово можно заменить на синоним и ничего не поменяется, будет такая же бессмыслица… Когда это выдаётся за метод художественного творчества – безусловно, Цветаева не нужна. Возможно, Цветаева своим существованием обличает всю эту бесформенную, бессмысленную массу, которая претендует на то, чтобы называть себя новой поэзией.

Потом (обращаясь к Борису Кутенкову. – Прим. ред.) – мне совершенно не хочется углубляться в это, но вообще, я бы позвала сюда врача-психиатра, который объяснил бы, что истероидное поведение очень рационалистично и оно не входит ни в какое противоречие с неким расчётом, демонстративностью и театральностью. И если мы будем судить не по стихам даже, а по воспоминаниям о Цветаевой, то, безусловно, какие-то признаки указывают нам, что это такой истероидный тип.



Наталья ИВАНОВА: Я смотрю на Евгения Бунимовича, и попрошу его продолжить наш достаточно любопытный разговор.



Евгений БУНИМОВИЧ: С некоторой даже оторопью я тут осознал, что помню, знаю наизусть множество цветаевских текстов. Может быть, даже больше, чем кого бы то ни было другого. В отрочестве (когда ж ещё?) у меня был период упоения, бесконечного погружения в этот мир, который настолько без края, настолько всё объемлет, что нужно немалое усилие, чтобы из этого в какой-то момент выбраться, не захлебнуться. В таком влиянии Цветаевой – которое может и не проявляться явно, даже скорее наоборот – может признаться, я думаю, немало поэтов моего поколения, да и из тех, кто помоложе. И эти признания, подозреваю, прозвучат оттуда, откуда их никак не ожидаешь.

Чтобы несколько расширить пространство нашего разговора и выйти из достаточно замкнутого мира современной поэзии на бескрайние, пусть и виртуальные, просторы русского интернета, я набрал в поисковой системе: «Марина Цветаева», навел курсор на новости, нажал клавишу «Enter». Результаты интернет-поиска впечатлили.

Первая же строчка содержала странную информацию: «Марины Цветаевой, 27-1». Кликнув, чтоб узнать подробности, я обнаружил график летнего отключения горячей воды в одном из подмосковных городов. На улице Марины Цветаевой, дом 27, стр. 1 горячей воды не будет две недели. Как, впрочем, и на Пушкина, 5, и по всей улице 8 Марта. 

Следующая информация была о вечере, посвящённом поэту, в детской библиотеке в Марьино, ещё одна – о пресс-показе музея Цветаевой после реставрационных работ. Затем – кокетливое интервью актрисы, которая будет в Ночь музеев читать стихи Цветаевой. «Поэзия Цветаевой выбрана мной к её 125-летию». Из чего следовало, что если бы был юбилей другого поэта, актриса выбрала бы другие стихи…

Сказать ещё? В Феодосии в музее Цветаевой открывается выставка к 100-летию Октябрьской революции (?!), а в Кирове состоялся большой сольный концерт победителя шоу «Голос», где «зрители услышали песни военных лет, эстрадные шлягеры и песни на стихи Цветаевой». Сломался я на информации из Перми: там одна из управляющих компаний проводит акцию «в ходе которой приводятся в порядок фасады домов. Граффити и надписи, сделанные на фасадах баллончиками с краской, будут закрашивать стихами известных поэтов: Есенина, Цветаевой и пермского поэта Фёдора Вострикова».

Марина Цветаева, для которой был столь ненавистны «жеватели мастик», массовая культура, мейнстрим, оказалась вписанной в этот самый мейнстрим. Нынче она не с теми и не там, где малюют по ночам запретные граффити, а с теми и там, где всё это замазывают – её именем, её стихами…

1985 год. Начало недолгой перестроечной вольницы, открытие первого в стране Музея Цветаевой в Александровской слободе, первый Цветаевский праздник поэзии. Перед выступлением прячусь в кулисах, на сцене – Нина Искренко, встрёпанная, упрямая, в драных джинсах, упруго качаясь на каблуках, читает свои стихи. Зал, который только что томно внимал романсам пышногрудых филармонических дам в гипюре и бархате – в шоковом состоянии. Тогда и пришла Нине записка: «Вы думаете, это поэзия?!», которую она позже вставила в свою книжку. И всё это происходило на празднике той самой Марины Цветаевой, которая «слишком сама любила смеяться, когда нельзя».

Вспоминаю, как ставили мы в Москве памятник Мандельштаму, – это была сокровенная история, и каждый шаг установки этого памятника был важен для самых разных людей. И тогда же мне позвонили: «знаете, давно в Москве уже проведён конкурс на памятник Цветаевой, но памятник так и не поставили». И на этой волне удалось добиться, чтобы памятник Марине Цветаевой был установлен в Борисоглебском, прямо напротив музея – но это, увы, мало кто заметил…

Нет, это не противопоставление двух великих поэтов, которым так хорошо было вместе гулять в упомянутой Александровской слободе. У каждого поэта свое время, свой самый острый момент живой жизни – не той, физической, а другой, уже следующей жизни.

Впрочем, в моём скорбном интернет-перечислении было, на мой взгляд, одно неслучайное место – детская библиотека в Марьино. Марина Цветаева постепенно переместилась в пространство подросткового внимания и интереса. Так бывает – Джонатан Свифт и Даниэль Дефо тоже писали не для тинейджеров. В том возрасте, когда все чувства безмерны, постижение жизни и смерти, любви и ненависти проходит особенно мучительно, остро, трагично. Цветаевские беспредельные переживания и запредельные страсти – самое то, её стихи стали для отроков и отроковиц учебником беспримесных чувств любви, ревности, страсти… Для взрослеющей души совсем не худший путь освоения науки страсти нежной.

Возвращаясь к поэтам. Каждому в Цветаевой важно своё. Бродскому прежде всего был важен сам цветаевский поэтический жест – наотмашь, эта романтическая поза, поэт и толпа и т.д.– и он последовательно, честно и внятно это выразил.

Отзываясь на уже сказанное – наверное, и у Веры Павловой, и Марии Степановой можно что-то найти, хотя у Стапановой много аналитического, рационального, что скорее противоположно Цветаевой. Впрочем, перечисление прежде всего женских имен – не более чем инерция. Тот же Александр Кабанов, как я тут услышал, отрицает влияние Цветаевой, хотя если почитать его стихи – особенно нынешние, периода трагического разлома…



Наталья ИВАНОВА: Я бы хотела сказать о переходе элитарной поэзии в массовую. Как происходит этот переход? Он происходит благодаря некоторым памятникам, благодаря тиражированию в массовом сознании и благодаря множеству изданий в чудовищных обложках.



Евгений БУНИМОВИЧ: Ну конечно, но не только изданий, сегодня тем гипюром и бархатом, о котором я говорил, уделан весь интернет – там бесчисленное множество сайтов, так или иначе связанных с цветаевской поэзией. Вот пояснительный текст на главной странице одного из подобных сайтов: «Несмотря на ужасную трагическую судьбу, стихи Марины Цветаевой полны любви и жизни, они красивы, очаровательны, воздушны и оригинальны. Поэтому Цветаева неповторимая поэтесса». А это начало другого сайта: «В стихах Марины Цветаевой влюблённый найдёт надежду на взаимность, романтик сможет найти ключ к двери своих надежд, а в минуты горя читателю будет сопереживать сама поэтесса…»


Владимир АРИСТОВ: В 80-е годы я не раз слышал такое высказывание, что сейчас Марина Цветаева поэт номер раз, – хотя понятно, что для поэтов и в 60-х годах был ясен её масштаб. Происходило и соединение поэтических тенденций, и вхождение в массы. Некий своеобразный итог тенденции был подведён в конце 90-х годов, когда была издана книга «Бродский о Цветаевой», где было три эссе (упомянутое о «Новогоднем», «Поэт и проза», «О двух Магдалинах» (сопоставление стихов Цветаевой 20-х годов и из «Доктора Живаго»), его интервью о Цветаевой, данное Соломону Волкову. И предисловие Ирмы Кудровой, где она приводит свой разговор с ним в Армхерсте, где была конференция, посвящённая 100-летию со дня рождения Цветаевой, и заключительное слово у Бродского. После этого они разговаривали, и она спросила, кого вы считаете первым поэтом 20-го века? И добавила: в мире? Он ответил: Цветаеву. Что подводит некий итог воздействия, когда оно дошло до своего предела.

Совершенно ясно, что Бродский в чём-то прямой наследник Цветаевой. Тут мне хотелось бы сказать лишь о двух моментах: первый – формальный, второй – семантический. Важно увидеть значимость анжамбемана, переноса, который для Цветаевой, как многие говорили, был важнейшим. И другие поэты его использовали. Сейчас это вошло в плоть и кровь, но Цветаева продвинула его значение на новый уровень; до Бродского то было самое важное продвижение.

И здесь этот формальный момент очень важен, он структурно может быть сопоставим с «лесенками» Маяковского, который «сломал» строку. Цветаева, с одной стороны, «ломает» строки, а с другой стороны, в переносе соединяет их. И слом, и соединение структурно перекликаются с её жизненной позицией, то есть они неотрывны. И в одном из последних её стихотворений 1941 года «Пора гасить фонарь / Наддверный» – слом строк как раз говорит о последнем сломе её судьбы. Сейчас этот приём многие используют, уже не замечая.

Действительно, Цветаева сейчас менее востребована, но она уже проникла в существо нашей поэзии. Цветаева, в отличие от прочих поэтов первого ряда, не принадлежала ни к каким течениям. Она всегда подчёркивала свою отдельность. Но мало можно назвать женских имён, которые относились бы к каким-то течениям (Ахматова, Елена Гуро). Хотя в антологии Ежова и Шамурина 1925 года в списке поэтов вне определённых групп кроме Цветаевой много женских имён: например, Мария Шкапская, или София Парнок, или Анна Радлова. Эта позиция такого невхождения в группы – очень женская, – и в цветаевской ситуации, о которой говорил Бродский, это скорее не пограничная, а окраинная ситуация, но она обострена здесь. В современной поэзии подобную этическую позицию можно найти у Веры Павловой или Ольги Седаковой, – и хотелось бы понять, насколько в их случае это жест отказа или преемственности? Я не обсуждаю здесь вопросы какого-то эстетического воздействия и дальнейшего влияния, – но, тем не менее, Оксана Васякина и Лида Юсупова – одни из тех поэтесс, которые исповедуют такую крайнюю позицию… как писал Бродский, «кальвинистский дух личной ответственности», и некое обобщение, которое Цветаевой тоже было свойственно. Но если она писала «мой милый, что тебе я сделала?», – в нём вопрошание о сострадании, сочувствии, – то в последних текстах этих двух поэтесс звучит другой посыл напряжённости: не о сочувствии, а о сознании чувства вины мужчинами за вековое насилие, которое они причинили. И на самом деле подталкивание – к тому, чтобы мужчины осознали эту вину и как бы оказались в ситуации современных немцев, несущих вину за своих предков, за то насилие, которое те совершали над другими. Я вижу в такой предельной, если угодно, защищённости и незащищённости связь с цветаевским высказыванием. У Цветаевой всегда была грань, когда за крайним высказыванием мог следовать слом, и незащищённость была ей, безусловно, присуща.

Следующий вопрос, заданный журналом «Знамя», – насколько Цветаева сейчас актуальна лично для вас? Может совершенно не быть внешнего воздействия, – речь не только обо мне, – но обнаруживаются какие-то воздействия на уровне структурных элементов, на поверхностном (а может, и самом глубоком) уровне. Например, в основе моей строки «Есть правильные звуки в мире сём», – я понял потом, – лежит цветаевская строка «Есть рифмы в мире сём». Задумываясь о цветаевской поэтике, в том числе её взаимодействии с Мандельштамом, я понял, что здесь многое ещё не открыто. Многие считают, что аналитически стихотворцу исследовать не надо, – характерна позиция, что рациональность вредит автору, потому что он должен испытывать воздействие бессознательно. Попытаемся опровергнуть такую позицию.

Вот два стиха из «Оды пешему»: «О, безглазый, очкастый / Лакированный нуль». Характерно первое «о» и последний «нуль». Словно бы скобки, говорящие о нулях, которые и внутри содержатся тоже: первая – графически, а вторая – назывательно. Но «безглазый» и «очкастый» – в каждом слове как бы два нуля, и в «лакированный» тоже ударение на «о». Здесь на самом деле это совершенно скрыто. Но когда мы анализируем, то видим, насколько здесь структурно все прописано, и насколько действует. Второй пример: у Цветаевой есть такая строфа: «Вся сгорела. Пожар малиной / Лил и Ладогой разлился. / Был в России пожар молиный. / Моль горела. Сгорела вся» Здесь есть некий нюанс: хочется всё время подставить вместо «Ладогой» – «радугой»; язык всё время срывается на это, то есть тут требуется усилие, чтобы продолжить «л». И здесь я вижу тонкую игру, сродни скороговорке, которой мы не придаём значения, а на самом деле это говорит о структурной прописанности.

И, наконец, я хотел бы сказать о смыслах. Георгий Гачев говорил, что, в отличие от эпика, лирик легендарен. Нам известны две стратегии обращения поэтов с мифом: либо они, не замечая, подвергаются мифу и следуют каким-то предписаниям, либо отказываются от него, отвергая. Но мне кажется не менее важным, что миф притягивает к себе – и надо поддаться, может быть, воздействию, вхождению в него, но не следовать ему, а использовать его силу для того, чтобы приоткрыть его. И когда этот миф приоткрывается, то, используя его силу, мы способны увидеть за мифом и других людей и потом через них по-другому вернуться вот к этому персонажу. Я когда-то написал стихотворение «К портрету Марины Цветаевой», имеется в виду известная фотография с сигаретой, я приведу одну строчку: «…и сына / К земле приговорившая». Второй большой опыт, который у меня был, – стихотворение, которое называлось «Пьеса», о двух встречах Ахматовой и Цветаевой. Мне хотелось постараться как-то приоткрыть ту ситуацию: две современные поэтессы пытаются изобразить эту встречу под руководством режиссёра. Тех встреч – едва ли не самых романтических и невероятно кратких, мне этот эпизод кажется ключевым в истории русской поэзии XX века. Первая – без свидетелей, Ордынская встреча у Ардовых, а вторая встреча – в Марьиной роще при свидетелях в комнате Николая Харджиева, о которой сохранилась одна страничка воспоминаний, её все знают. Когда Цветаева ушла, – она во время встречи непрерывно говорила, – Ахматова спросила: «Наверное, я кажусь вам тёлкой?» Харджиев ответил: «У вас есть несомненное преимущество – ваши стихи не виртуозны». Харджиев писал позже, почему он не воспринимает стихи Цветаевой: именно, виртуозность, взвинченность, плясовой ритм. Но сама встреча произошла за десять дней до начала войны, в июне 1941 года…



Татьяна РИЗДВЕНКО: Я прочитаю своё эссе о Цветаевой, написанное для этого круглого стола. (Текст эссе читайте в журнале «Знамя». – Прим. ред.) Несколько слов об актуальности Цветаевой, её наследия. Вчера в Музее Щепкина прошёл вечер, посвящённый Цветаевой, под называнием «Волшебный фонарь». Там было достаточно много народа, не меньше, чем сегодня в этом зале. На вечере девушки, художницы по текстилю, презентовали шёлковый платок под названием «Волшебный фонарь». На нём были цитаты, строчки из Цветаевой: красивая, изящная вещь. В ходе вечера женщина-имиджмейкер демонстрировала публике способы завязывания и ношения платков на примере этого платка: цветаевские строки ложились на плечи дам, обвивали их шеи, сворачивались сумочками и браслетами. Интересная, на мой взгляд, иллюстрация того, как цветаевское наследие продолжает идти «в народ». Хочу также подчеркнуть, будучи хорошо знакомой с этими художницами, что они действительно читают и любят Цветаеву, то есть для них данный платок и вечер – не просто и не только юбилейная мера.



Анна БЕРДИЧЕВСКАЯ: Я не так печально смотрю на судьбу поэзии Марины Ивановны Цветаевой в 21-м веке, как большинство выступивших. Пути поэзии во времени неисповедимы. Она живет не на поверхности жизни, она не напрямую зависит от внешних факторов человеческого бытия – экономических, политических, социальных, демографических. Поэзия – своего рода подводное течение… Вот, к примеру, Гольфстрим страшно важен для жизни на планете, во многом её определяет. Уже несколько веков мыслящее человечество наблюдает за ним с тревогой и надеждой. Но ни управлять им, ни даже предсказывать его поведение, его температуру, его путь – не умеет (может, и к лучшему)… Примерно так же мы можем лишь гадать, когда и почему время выносит поэзию на поверхность человеческого социума.

Стихи Марины Цветаевой прошли сквозь времена и тотальной, в основном юношеской, в них влюблённости, и почти всенародной популярности, ну и – сознательного замалчивания. И каждое из этих времён (как ни странно – особенно время замалчивания) по-своему открывало силу, новизну, диапазон цветаевского голоса, подлинность и уникальность её поэзии. Само имя поэта стало легендой. Оставалось легендой даже в самые глухие для поэзии времена. Всегда (и сейчас!) находились люди, которые знали и знают: есть этот великий поэт – Марина Цветаева. Они помнили и помнят её стихи. И не важно, что мало таких людей. Их мало, но – ДОСТАТОЧНО.

В детстве я знала такого человека, цветаевского хранителя. Он был старинным и старшим другом моей мамы, работал в Пермском книжном издательстве редактором. Его звали Савватий Михайлович Гинц. Редактировал он на работе то, что областное издательство огромными тиражами издавало, а любил он другое – великую и почти непечатную тогда поэзию Серебряного века. Дома он занимался тем, что мелкими печатными буковками переписывал на небольших листиках, которые доставал на Пермской папиросной фабрике, стихи любимых поэтов, и складывал эти листики в книжечки. Цветаева тогда в СССР была практически забытый поэт. Но Гинц знал её стихи наизусть, переписал их по памяти, он переплёл для мамы её толстенький сборник. Я эту книжечку очень хорошо помню, мне было лет восемь-девять, это было ещё до появления самиздата. Книжка Гинца жила у нас долго, и когда Цветаеву стали переиздавать, для меня она оставалась рукописным поэтом. Такой вот – андеграунд… К чему я это? К тому, что не стоит думать, что поэзия может и должна всегда быть на поверхности жизни, всегда «владеть умами миллионов». Она вообще никому ничего не должна. Она – есть. И всегда есть люди, которым она ЖИЗНЕННО НЕОБХОДИМА, они её хранители, они плодородный слой, на котором стихи растут. Как раз это, кстати, доказывает наше сегодняшнее немноголюдное сборище, посвященное поэту Марине Цветаевой. Всё обстоит ХОРОШО, пока существуют толстые журналы, литературные музеи и библиотеки, а в них – настоящие редакторы, критики, литературоведы, и настоящие библиотекари. Тогда существует и – пусть тонкий, но очень прочный – слой читающей публики. Что меня радует, так это то, что публика эта опять, как перед началом книжного и, особенно, поэтического бума, сейчас стремительно стала молодеть. Это значит, по-моему, что такие поэтические имена, как Марина Цветаева, довольно скоро снова перейдут из разряда смутных легенд в вечно живое звучащее слово.

Ещё такая простая мысль: чем глубже в тишину погружается поэтическое слово, тем вероятней, что скоро оно опять зазвучит мощно – ждите бума… 




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
1650
Опубликовано 02 авг 2017

ВХОД НА САЙТ