facebook ВКонтакте twitter Одноклассники
Электронный литературный журнал. Выходит два раза в месяц. Основан в апреле 2014 г.
Издательство Лиterraтура        Лиterraтурная Школа
Мои закладки
№ 167 сентябрь 2020 г.
» » Виктор Калитвянский. ЛЕГЕНДА О КИМРСКОМ САПОЖНИКЕ

Виктор Калитвянский. ЛЕГЕНДА О КИМРСКОМ САПОЖНИКЕ

Редактор: Наталья Якушина


(историческая фантазия в 2-х актах)



Действующие лица:

РАССКАЗЧИК
МИХАИЛ, крепостной сапожник
ГРИГОРИЙ ПУСТЫНИН, кимрский купец
ТАТЬЯНА, дочь Пустынина
БАРЫНЯ ГЛАФИРА ПЕТРОВНА
ДАШКА, служанка барыни
СЕМЕНОВ, управляющий имением
ОТЕЦ АНДРЕЙ, местный священник
КАПИТАН ЛЕОНТЬЕВ
ПОРУЧИК
ЦАРЬ
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК
ВТОРОЙ САПОЖНИК
ТРЕТИЙ САПОЖНИК
ПЕРВАЯ ТОРГОВКА
ВТОРАЯ ТОРГОВКА
ТРЕТЬЯ ТОРГОВКА
ПЕРВЫЙ ТОРГОВЕЦ
ВТОРОЙ ТОРГОВЕЦ
ПЕРВЫЙ СКОМОРОХ
ВТОРОЙ СКОМОРОХ
ПАЛАЧ
СОЛДАТ
ПЕРВЫЙ МУЖИК
ВТОРОЙ МУЖИК



АКТ 1

СЦЕНА 1

Вид на Волгу со стороны базарной площади Кимры. Справа – Троицкая церковь.
Появляется Рассказчик.

РАССКАЗЧИК. Говорят, в нашей Кимре люди живут лет триста. Или четыреста. А может, и пятьсот… Кто говорит? Ученые, историки всякие. Но ведь ученые – какой народ? Им обязательно подай какой-нибудь черепок, наконечник или хуже того – кость… А потом кладут весь этот хлам в музей и велят нам любоваться… И всё, что ли? А как же интуиция, прозрение, полет, понимаете ли, душевной фантазии… Мне вот лично кажется, на нашей кимрской земле люди живут со времён царя гороха. А чего не жить-то? Вы только поглядите: красота какая… (Разводит руки. Пауза.) В общем, на самом деле, как бы поточнее выразиться… истина спрятана не в музее, а в народной памяти. А народная память – где располагается? Где сохраняется? У нас она располагается, в наших, в некотором роде, мозгах… (Стучит себя по голове.) И в наших, представьте себе, сердцах… (Прикладывает руку к сердцу.) А передается – душой в душу… Душа – вот наш истинный летописец. Она, душенька наша, все помнит, все знает. Её только надо правильно спрашивать. Вот я её, душу-то, спрашиваю как-то: что самое главное в нашей кимрянской истории? И что вы думаете, как она мне ответила? Душа-то? Что самое главное? Что? (Прикладывает руку к уху, слушает.) Правильно! Самое главное в нашей кимрянской истории – это сапог. Ну, или попросту – обувка. Потому как эту обувку наш кимрянский мужик тачает которое уже столетие… И началось это давным-давно, и пережила наша кимрянская обувка столько князей, царей и генеральных секретарей, что ни перечесть, ни упомнить. Об ней, об нашей обувке, песни поют, романы пишут и легенды складывают… Вы спросите, кто складывает, легенды-то? А я почем знаю? Кто-то легенду сложил, а потом она гуляет как ей вздумается, и никто ей не начальник, никто ей не указчик. А уж мое дело телячье. Что слышу, то и рассказываю… Вот я вам сегодня такую легенду и поведаю… (Поднимает палец.) Жил как-то в кимрской земле человек и звали его Мишка-сирота. Сирота – потому как родителей он сам не знал, да и другие их не помнили. Был в то время на Руси – царь, а в Кимре – барыня. И этой барыне принадлежала почитай вся Кимра. Ну, и Мишка-сирота тоже был её дворовым человеком. Так уж тогда люди жили – одному все, а другому – шиш с маслом… Или даже без масла… Мишка наш сызмальства все подглядывал, как там мастера-мужички над обувкой потеют: режут, стучат, клеют, шьют. Подглядывал да подслушивал. Бывало, мастер скажет «шпандырь»! – так Мишка тут же к нему пристаёт: что такое, почему и для чего… Или там, «гладилка» какая, «илёнка» или, прости господи, «шмухта»… Вот он так подглядывал, подслушивал, а потом и сам взялся, да так – что все рты поразевали… Ну, а потом пришла пора, подрос Миша и стал на девушек засматриваться. И приглянулась ему одна девица, наша, кимрянская… И вроде он ей – тоже… А ему и говорят: что она тебе, Миша, не в пару, она, дескать, вольная, купецкая дочь, а ты – при  барыне, дворовой, крепостной человек, так что не рыпайся, не скрипи понапрасну, сыщи себе по плечу, такую же… Тут он и понял, в первый раз, по-настоящему, что есть  воля… И что есть крепостная неволя… Потом барыня Глафира Петровна послала Мишу в Москву, в подмастерья иноземцу… Тут уж он нагляделся чудес городских… И господ, и барышень, и нашего брата, городского мещанина, которые по Москве снуют туда-сюда, туда-сюда… Нагляделся-то он нагляделся, а все Танюшку свою не мог забыть… Сами знаете, как это бывает… (Пауза.) Но что-то я разболтался, вы лучше своими глазами поглядите…


СЦЕНА 2

Гостиная в барском доме. Барыня сидит за столом. Поднимает чашку, пьет. Морщится.

БАРЫНЯ (громко).  Дашка!

Прибегает Дашка, бойкая девка лет двадцати.

ДАШКА. Слушаю, барыня!
БАРЫНЯ (показывая на чашку). Это что?
ДАШКА (подбегая, нюхая чашку). Как что?.. Этот, как его… чай.
БАРЫНЯ. Чай? Это не чай!
ДАШКА (снова нюхая). Да чай, Глафира Петровна… Что же еще? Вон сколько палок плавает…
БАРЫНЯ. Какие еще палки, дура! (Дашка пожимает плечами.) Господи, какая глушь эта наша Кимра… Вон, Ольга Грязнова рассказывает, в Петербурге новый напиток пьют… кофий называется… говорят, зело вкусный… и палок никаких в чашке… Чего молчишь?
ДАШКА (пожимая плечами). Может, квасу? Или морс клюквенный…
БАРЫНЯ. Не хочу я твоего квасу… От него живот бурлит… Федору Иванычу напомни, чтобы настоящий чай привез из Москвы.
ДАШКА. Напомню, матушка, обязательно напомню…

Пауза.

БАРЫНЯ. Что за шум был за полночь?
ДАШКА. Шум? Какой шум?
БАРЫНЯ (поворачиваясь к Дашке). Ты что это? Ты мне дурочку-то не корчь. Я тебя наскрозь вижу… Я сразу хотела пойти да за вихры вас оттаскать, да поленилась. Да заснула потом… Ну! Говори, не вводи во грех.
ДАШКА. Совестно мне.
БАРЫНЯ. Что?
ДАШКА. Вы опять станете браниться.
БАРЫНЯ. Я? Браниться? Отчего же?
ДАШКА. Сами знаете.

Пауза. 

БАРЫНЯ. Мужчина в девичьей? (Дашка коротко кивает.) Кто?
ДАШКА. Сами знаете.

Пауза.

БАРЫНЯ. Пьян был?
ДАШКА. Выпимши.

Пауза.

БАРЫНЯ. Кто визжал так противно?
ДАШКА. Сначала Фимка…
БАРЫНЯ. А потом?..
ДАШКА. А потом я.
БАРЫНЯ. Ты? Господи ты боже мой… (Пауза.) Голова у меня с утра тяжелая… Не угорела ли я? Печку проверьте… Нешто смерти моей хотите?
ДАШКА. Господь с вами, ваша милость…
БАРЫНЯ. Ладно, ступай, позови Федора Иваныча… (Дашка делает испуганное лицо.) Да уймись ты, не зли меня… Он мне доклад должон делать.

Дашка убегает. Пауза. Входит СЕМЕНОВ, управляющий имением, крепкий мужчина под пятьдесят. В руках у него бумажный журнал. В сапоге – нагайка.

СЕМЕНОВ (приоглядывась вослед Дашке). Глафира Петровна… Э-э…
БАРЫНЯ. Чего ты экаешь?..
СЕМЕНОВ. Матушка, я…
БАРЫНЯ. Чего ты елозишь, как нашкодилая собачонка?..
СЕМЕНОВ. Виноват, матушка…
БАРЫНЯ. В чем же, Федор Иваныч? Какая за тобой вина? Недосмотрел? Упустил? Тут давеча безобразия творились в девичьей… говорят, мужчина какой-то забрался… Ты не слыхал?
СЕМЕНОВ. Я-то?
БАРЫНЯ. Ты-то. Ты как спал-то?
СЕМЕНОВ. Бес попутал…
БАРЫНЯ. И где тот бес-то? В стакане наливки? Ты гляди у меня, Федор Иваныч… Мои дворовые девки разве тебе назначены? Ладно еще покойный мой муж их прижимал по углам, так то его собственность была… А ты кто такой?
СЕМЕНОВ. Виноват, Глафира Петровна…
БАРЫНЯ. Виноват?.. Голова у тебя седая, мне совестно тебе укоризны делать, я младше тебя на десять годков… Не доводи меня до крайности… (Пауза.)  Ну что, посчитал? Долги свел?
СЕМЕНОВ (заглядывая в журнал). Свел.
БАРЫНЯ. Ну и как?
СЕМЕНОВ. Есть еще, долги-то… Виноват.
БАРЫНЯ. Не в том дело, что ты виноват, Федор Иваныч… Хотя это само собой, коли долги по сию пору не взысканы… А в том беда, что невзысканье подаёт дурной пример остальным… Что ж это получается? Один двор всё поставляет вовремя, а другой позволяет себе заминки… И кто там у нас так отличается?
СЕМЕНОВ. Епишкины… две свиньи… Самсонов… полтора пуда овса… сапожники… Махонин.
БАРЫНЯ. Этот, сколько я помню, никогда из долгов не вылезает.
СЕМЕНОВ. Задерживает, матушка…
БАРЫНЯ. Сапоги-то его хороши?
СЕМЕНОВ. Недурны.
БАРЫНЯ. До хмельного охоч?
СЕМЕНОВ (кашлянув). Есть такой грех…
БАРЫНЯ. А куда жена смотрит?
СЕМЕНОВ. Померла жена-то… Тому назад года три.
БАРЫНЯ. Три? И все неженат?
СЕМЕНОВ. Да, так бобылем и состоит.
БАРЫНЯ. Как же это? Что, в преклонных летах? На баб уж и сил нету?
СЕМЕНОВ. Да как сказать… Не так чтобы в преклонных… Примерно в моих летах.

Пауза. Барыня поднимает глаза на Семенова.

БАРЫНЯ. С тебя лучше примера не брать… Ну, хорошо… Прошу тебя, Федор Иваныч, просто так не спускать… Ежели надобно посечь, то нечего и стесняться… Раз уж доброго слова не разумеют… Ты чем сечешь мужичков? Этим, что ли?  (Показывает на сапог.)
СЕМЕНОВ. Нет, матушка… Это так, жеребца наддать… Мужичков, сами знаете, когда розгами, когда батожьем…
БАРЫНЯ. Должно быть, больно?
СЕМНОВ. Ну, ежели благородного посечь, оно, конечно, больно… А мужика – так он же мужик, ему дело привычное, все одно как в баню сходить под веничек.
БАРЫНЯ. Вот как… Ну, тогда что же… сам гляди… Да! А проценты… ты проценты им ставишь, недоимщикам? Ольга Грязнова сказывала, что теперь все так делают.
СЕМЕНОВ. А то как же… Ставлю… да только не всегда эти проценты сообразишь… Вот, к примеру, со свиньями… У Епишкина… Одно дело, матушка, овес, а другое – свинья…
БАРЫНЯ. Не морочь мне голову… Овес, свиньи… Ты мне лучше вот что… В Москву, в цифирную школу, к Сашеньке моему, все отправил?..
СЕМЕНОВ. Всё, что велено: и сапожки, и валеночки, и два кафтана.
БАРЫНЯ. А подарки для начальства ихнева?..
СЕМЕНОВ. Все, как уговаривались: и наливку, и осетра, и мясо вяленое.
БАРЫНЯ. А сыру?..
СЕМЕНОВ. И сыру. А то как же.
БАРЫНЯ. Может, поменьше будут к Сашеньке придираться…
СЕМЕНОВ. А чего придираться-то? Дитё малое…
БАРЫНЯ. Дитё… Пятнадцатый год!.. Нету с ним сладу никакого… Прямо весь в покойного мужа… Только бы девок за ляжки хватать… Все вы одним мирром мазаны… Может, там, в цифирной этой школе, приучат его к порядку да делу…
СЕМЕНОВ. Приучат, матушка, обязательно приучат…
БАРЫНЯ. Дай-то бог… А они там секут, ребятишек-то?
СЕМЕНОВ. Сказывали, секут.
БАРЫНЯ. Ах ты, господи… Ну да ладно, авось, не засекут.
СЕМЕНОВ. Не засекут, матушка… Так, понемножку, токмо для ихней же пользы.

Появляется Михаил, высокий парень лет двадцати, в руках у него красные сапожки.

БАРЫНЯ. Да уж… (Замечает Михаила.Что это у тебя, Миша?
СЕМЕНОВ. Сапожки для вашей милости… Давеча, на прошлой неделе разговор был… Чтобы красненькие…
БАРЫНЯ. Красненькие? Я что-то не упомню… А ну, покажи!

Михаил порывается подойти, но Семенов выхватывает у него сапожки и подает сам.

СЕМЕНОВ. Как велели.
БАРЫНЯ. Хороши, нечего сказать… (Пытается надеть сапожок на ногу. Семенов бросается помогать. Барыня отстраняет его.) Пусть Миша, он знает, как лучше…

Михаил тотчас становится на колени и ловкими движениями надевает сапожок на ногу барыне.

СЕМЕНОВ. Не жмет, Глафина Петровна?
БАРЫНЯ. Навроде, не жмет… А второй? (Михаил надевает и второй сапожок.)

Барыня встает, проходится по гостиной.

БАРЫНЯ. Надо же, красненькие… Я уж не девка… А хорошо… Молодец, Миша! Настоящий мастер.
МИХАИЛ. Благодарствую, ваша милость.
БАРЫНЯ. А под охру сможешь? Вон, как у меня на подоле.
МИХАИЛ. Под охру? Можно и под охру. Будет сделано, Глафира Петровна.
БАРЫНЯ. К отъезду моему… я в Москву поеду… поспеешь?
СЕМЕНОВ. Поспеет, ваше милость. Обязательно поспеет.
БАРЫНЯ. Ну, хорошо. Ступай, Миша. (Пауза.) Ты что-то хочешь мне сказать?
СЕМЕНОВ. Ступай, Мишка, не до тебя сейчас.

Михаил уходит.

БАРЫНЯ. Ты доволен им, Федор Иваныч? Какой парень-то вырос из сироты… небось, гроза девкам.
СЕМЕНОВ. Хороший мастер. Пустынин его хвалит. Доходу дает не хуже стариков.

Вбегает Дашка.

ДАШКА. Господин капитан Леонтьев приехали.
БАРЫНЯ. Капитан Леонтьев? (Встает из-за стола.) Дашка, мне надо переодеться… (Уходит вместе с Дашкой.)

Тотчас появляется Михаил, в руках у него черные мужские сапоги.

МИХАИЛ. Вот, Федор Иваныч… (Отдает сапоги Семенову.)
СЕМЕНОВ (беря сапоги). Хороши?
МИХАИЛ. Старался. (Видя, что Семенов намеревается уйти.) Федор Иваныч, вы с Глафирой Петровной насчет меня не толковали?
СЕМЕНОВ (с недовольной миной). Насчет тебя? А, ну да… Ты, Мишка, что о себе думаешь?.. Вот так тебе всё и подай… Ты хоть понимаешь, что такое – выкуп на волю?
МИХАИЛ. Понимаю, Федор Иваныч.
СЕМЕНОВ. Ничегошеньки ты не понимаешь, Миша. Да если Глафиру Петровну не подготовить, она может разгневаться и заместо выкупа упечет тебя… куда Макар телят не гонял.
МИХАИЛ. Да за что же, Федор Иваныч? Я барыне верно служу, каждое желание исполняю, всю душу вкладываю.
СЕМЕНОВ. Да ты не разумеешь, я гляжу, как же тебе растолковать… Ты, Мишка, её крепостной человек, у нее крепость на тебя от царя и господа бога, на всю твою жизнь.
МИХАИЛ. Ну да, я разумею.
СЕМЕНОВ. Ты её крепостной человек и за счастья должон почитать такую судьбу.
МИХАИЛ. За счастье?.. Я на волю хочу…
СЕМЕНОВ. Ишь какой – хочет он. Вот скажи так барыне – батогов получишь, а не волю. И зачем тебе та воля? Ты же там пропадешь. А здесь ты как у Христа за пазухой с твоими-то золотыми руками.
МИХАИЛ. Но вот Путстынин же выкупился…
СЕМЕНОВ. Пустынин… Когда это было? Это ж отец его… Со покойным барином… А Глафира Петровна – дело иное, она никому вольную не давала и даст ли когда – то вилами по воде писано.
МИХАИЛ. Так ведь за деньги!
СЕМЕНОВ. Понятно, что не за просто так… Пустынины вон вдвоем, отец и сын лет двадцать как проклятые… А ты один.
МИХАИЛ. Я смогу. Я выдюжу.
СЕМЕНОВ. Ишь ты. Выдюжит он… Оставил бы ты это пустое мечтанье. Женился бы. Вон Дашка тебя хочет… А тебе, дураку, волю подавай.
МИХАИЛ. Федор Иваныч, у нас уговор был…
СЕМЕНОВ. Ладно, ладно… Поглядим. Тут, брат, подход нужон верный… (С сапогами в руках уходит.)

Михаил смотрит ему вслед.
Появляется Дашка. Подходит к Михаилу вплотную.

ДАШКА. Мишенька, ау…
МИХАИЛ (оборачиваясь, сухо). Чего тебе?
ДАШКА. Потолковать хотела…
МИХАИЛ. Об чем нам толковать?
ДАШКА. Какой ты… Было время – толковали… (Кладет Михаилу руку на плечо.)
МИХАИЛ (отступая). Недосуг мне.
ДАШКА Недосуг? И минутки для меня не сыщешь?
МИХАИЛ. Мне барыня заказ сделала.
ДАШКА. Заказ? Какой заказ?
МИХАИЛ. Сапожки новые… Да тебе что за дело?
ДАШКА (с обидой). Злой стал, ни одного ласкового слова…
МИХАИЛ. Какого еще слова?..
ДАШКА. А какие ты мне по весне… Забыл? Сказать?
МИХАИЛ. Мало ли что я говорил…
ДАШКА. Вот ты как… Опостылела, знать… И на кого же ты теперь глядишь-то? На Таньку Пустынину?
МИХАИЛ. Не твое дело, дура!
ДАШКА. Вот какие слова ты для меня сыскал…
МИХАИЛ. А ты меня не зли!..
ДАШКА. Не бывать тебе с Танькой! Ты дворовой человек Глафиры Петровны, и танькин отец никогда её за тебя не отдаст… Он ей вольного найдет, купца из Твери!
МИХАИЛ. А это мы еще посмотрим…
ДАШКА (в слезах). Чтоб ты провалился… Глаза бы мои на тебя не глядели… (Убегает.) 

Раздаются громкие голоса.
Входит молодой мужчина лет тридцати – капитан Леонтьев. Следом – Семенов. Несколько секунд Леонтьев и Михаил смотрят друг на друга, затем Михаила кланяется и уходит.

ЛЕОНТЬЕВ (Семенову). Ты, любезный, поимей-ка в виду вот что… Мне Глафиру Петровну не хочется огорчать, а ты мотай себе на ус… Двое ваших мужичков подались в бега на Нерли, да здесь, на Дубенской верфи, еще один… Мне дела нет до того, как ты будешь их сыскивать… Это ваша забота… А мне нынче же рабочие руки потребны, и я с вас не спущу, коли станете мешать.
СЕМЕНОВ (испуганно). Будет сделано, господин капитан… Войдите и в наше рассуждение… Народ стал некрепок, оброку мало, урожай о прошлом годе неважный.
ЛЕОНТЬЕВ. Будет жаловаться… У всех так… У меня у самого сельцо под Рузой… Тоже даю работников… А то как же! Война!

Появляется барыня.

БАРЫНЯ. Ой, господин капитан, ты прямо всех нас перепугал… Какая еще война? Опять что ли с турком? С ним, кажись, замирились.
ЛЕОНТЬЕВ (целуя руку барыне). А швед, Глафира Петровна? Швед-то никуда не делся. Спит и видит, как бы нас уесть да Петербург назад оттяпать.
БАРЫНЯ. Ишь какой… Но, слава господу, руки у него теперича коротки.

Появляется отец Андрей, худощавый, живой, за сорок.

ОТЕЦ АНДРЕЙ. Простите, Глафира Петровна, что я прямо так, по-свойски, без приглашения… Но диакон мне сказывал, что господин капитан Леонтьев проехал, так я не смог удержаться от искушения…
БАРЫНЯ. Ну что с тобой поделать, отец Андрей…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Хоть любопытство и грех, но невеликий… Хочется послушать, что в большом мире-то деется, как там государь наш заступник поживает, про труды его великие…
БАРЫНЯ. За стол, господа, за стол… (Проходят к столу. Садятся. Дашка бегает туда-сюда, накрывая на стол.) А Карлуша-то шведский, так и сидит у султана?..
ЛЕОНТЬЕВ. Сидит… Но рано иль поздно прибежит снова. Так что ухо востро держать следует. И государю нашему, Петру Алексеевичу, помогать всемерно… Я тут, Глафира Петровна, выволочку дал вашему управителю… Уж не обессудьте.
БАРЫНЯ. А ничего страшного, а хоть и дал… Так ведь за дело, не так ли, господин капитан?.. Я ему и сама сегодня уже надавала. Долги плохо вытрясает из мужичков… И что ж он натворил, наш Федор Иванович?
ЛЕОНТЬЕВ. Ничего особенного… Отчасти и я не прав… Вспылил. Так и досада берет… Петр Алексеич бьется аки лев с врагами, а тут в собственной державе людишки ему помочь должную не оказывают.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Ох, грехи греши тяжкие…
БАРЫНЯ (со вздохом). Ну, ничего, я его вразумлю, уж ты не беспокойся, господин капитан… Мы поможем, чем сможем, чай, люди русские…
ЛЕОНТЬЕВ. Не сомневался, Глафира Петровна. Знаю, вы не подведете.
БАРЫНЯ. Так и передай, голубчик… И в сенат, и государю, коли будет случай… Мы всегда наготове… Ты расскажи, какие там новости, в Москве, в Петербурге этом…
ЛЕОНТЬЕВ. Так я же без вылазу на верфях… На дубненском устье… разве что в Нерль вырвешься… Вот как тялки погоним на Онегу да в Петербург, там все и увижу своими глазами да услышу своими ушами.
БАРЫНЯ. Погоди, это что же за тялки такие?..
ЛЕОНТЬЕВ (улыбаясь). Это корабли наши, кои мы на верфях строим.
ОТЕЦ АНДРЕЙ (поднимая со значением палец). Тьялк – одномачтовое судно с плоским дном, длиною в дюжину аршин, пригодно для прибрежного по рекам и морям плаванья…
БАРЫНЯ. И где ж ты слов таких нахватался, батюшка?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Так я ж в гостях у господина капитана бываю на дубненское устье. Поглядел на всю эту кутерьму, да потолковал с заморскими мастерами, которые там верховодят…
ЛЕОНТЬЕВ. Голландцы…
БАРЫНЯ. И на каковском языке ты с ними толковал, батюшка мой?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Так они ж три слова по-русски, а я три слова по латыни, глядишь и столковались.
БАРЫНЯ. А вечером и за чаркою…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. И то было… Не скрою, согрешил немного, у господа прощения просил всю обратную дорогу…  И что я там подсмотрел-то ещё … Заморские эти люди, по своим знаниям, значит, по своему опыту, образец сотворят, а наши-то мужички за ними ну повторять. И так по каждой детали. А потом, всем миром – собирать… Умно!
БАРЫНЯ. Тебе, отец мой, по твоим свойствам не в церкви служить, а в миру бы суетиться…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. На то одна божья воля, благодетельница наша…
БАРЫНЯ. А что касаемо иноземцев… куда уж нам за ними поспеть-то, за этими шведами да голландцами…
ЛЕОНТЬЕВ. А не скажите, Глафира Петровна. Мы тут недавно подрядили мужичков наших, дабы сотворили тялку… корабль, значит… сами, без голландских мастеров. Уговор был таков: ежели не хуже, добавляем, а ежели хуже выйдет – они из своих карманов выложат… И что же? Не хуже! Послали в сенат – чтоб им добавить за хорошую-то работу.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Я всегда говорю: наш мужик – он смекалист и добрую сноровку имеет. Ему бы подсобить, так он любого иноземца за пояс заткнет…
ЛЕОНТЬЕВ. А что значит, батюшка, подсобить?..
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Подсобить? Не то чтобы подсобить, а как бы растолковать-то…
БАРЫНЯ. Ты толкуй, да смотри, не затолкуйся, отец мой…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Не то чтобы подсобить, а вот бы немного послабить…
ЛЕОНТЬЕВ. Послабить?..
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Послабить… Чуть послабить. А то уж больно им тяжко… Вот и у вас, господин капитан, народишко-то с верфей бежит…
ЛЕОНТЬЕВ (задумчиво). Бегут, окаянные… Вот и ваши тоже, Глафира Петровна… Я вашему управителю велел замену мне привесть как можно быстрей… Уж не обессудьте.
БАРЫНЯ (со вздохом). Заменим, а что дееть-то… (Отцу Андрею.) А ты тоже мне завел проповедь: послабить да подсобить… Им послабишь, так и сам по миру пойдешь. У каждого из нас участь одна: смиряться перед богом и государем да покорно нести свой крест… У них, у мужиков, свой крест, а у нас – свой.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Оно так, господь терпел и нам велел…
ЛЕОНТЬЕВ. Истинно так, батюшка. Кто-то терпит, а есть такие, что терпеть более не желают и даже смуту сеют…
БАРЫНЯ. Это ты об чем, господин капитан?
ЛЕОНТЬЕВ. К нашим мужичкам, что лес валят для верфи, приходил человек и смущал сказками, будто государь наш вовсе не государь, а антихристом посланный…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Свят, свят, свят…
БАРЫНЯ. Кто ж такой?
ЛЕОНТЬЕВ. Не нашли. Пока что. А найти надо… Ежели что услышите, дайте знать. Никому нет выгоды, ни мне, ни вам, что по местам нашим тати бродят… Так и до беды недалече.
БАРЫНЯ. Не сомневайся, господин капитан… Мы уж тут – сразу, ежели что… Ты мне лучше скажи вот что… Правда ли… мне Ольга Грязнова сказывала… Будто бы новый напиток заведено теперь пить… как его бишь… кофий… Слыхал?
ЛЕОНТЬЕВ. Слыхал, Глафира Петровна.
БАРЫНЯ. Сам-то пивал?
ЛЕОНТЬЕВ. Пивал, да только не у нас, а в чужом краю.
БАРЫНЯ. И где же?
ЛЕОНТЬЕВ. В англицком королевстве. Когда учился там корабельному делу по велению государя нашего Петра Алексеевича.
БАРЫНЯ (всплескивая руками). Да как же ты молчал-то, господин капитан? Как они там живут, англицкие людишки?
ЛЕОНТЬЕВ. Хорошо живут, врать не стану. Дома каменные, церкви большие.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. А не врут ли, что в том краю люди встречаются таковы, что обличьем черные?
ЛЕОНТЬЕВ. Не врут, батюшка. Сам видывал. Черные, как уголь в печке.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. А сатанинских знаков не обнаружил?
ЛЕОНТЬЕВ. Не видал. Такие же, как и мы, только лицом и телом черны. Привозят их из-за моря, из полуденных стран. И кофий этот оттуда же… Пивал я его, не по нраву он мне пришелся. Горький. По мне квас лучше.
БАРЫНЯ. А что ж тебе по нраву пришлось, господин капитан?
ЛЕОНТЬЕВ. Был я там, в городе Лондоне, на театре…
БАРЫНЯ. Сказывал мне покойный муж, будто у государыни нашей Софьи, сестрицы Петра Алексеевича, была такая театра…
ЛЕОНТЬЕВ. В городе Лондоне театра большая, помещается сотен десять народишку, а может, и более. И там видывал, как собаки грызутся перед людским сборищем и деньги ставят на кон, кто возьмёт верх…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. То не большое диво… У нас на ярмарке медведей стравливают.
ЛЕОНТЬЕВ. Еще видывал в той театре представление. Вроде наших скоморохов. Про древних царей и королей.
БАРЫНЯ. Господи ты боже мой…
ЛЕОНТЬЕВ. Народ смотрит. Бывает с утра и до вечерни… (Решительно). Но приехал я, Глафира Петровна, не за тем, что про англицких скоморохов вспомянывать… Получил я от Петра Алексеевича повеление. Надобно поставить партию сапог для наших полков.
БАРЫНЯ. Так мы и делали такую поставку… В Москву отвозили.
ЛЕОНТЬЕВ. То было через посредника… Теперь надо гораздо более. И не токмо в Москву, а и в Петербург.

Пауза.

БАРЫНЯ. От самого государя?
ЛЕОНТЬЕВ. От самого…
БАРЫНЯ. Боязно… А ну как не сдюжим?..
ОТЕЦ АНДРЕЙ. А чего ж не сдюжить-то? Чай не впервой…Мужики у нас вон каковы!..
ЛЕОНТЬЕВ. Одно дело – на базар, а там – купят, не купят… один господь знает. А другое – в армию, да много, да вовремя, да чтоб хороши были сапоги, чтоб не развалились в первой луже иль в первой болотине.
БАРЫНЯ. Ой, ёй, ёй… Вот я и говорю, боязно.
ЛЕОНТЬЕВ. Есть такие люди? Кто сможет все завязать должным образом?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Ну, мастера-то у нас есть… Вон, Егор… А из молодых – Мишка-сирота…
ЛЕОНТЬЕВ. Тут не два нужны, а двадцать два.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Найдем… И в Кимре найдем. И в Талдоме. И в Горице…
ЛЕОНТЬЕВ. Это – мастера, сапожнички… А кто станет поставку налаживать? Должон быть опытный человек, деловой… Есть такие?

Пауза. Барыня смотрит на отца Андрея, он – на барыню.

БАРЫНЯ. Пустынин?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Пустынин. Кто ж ещё?
БАРЫНЯ. Купец. Из мужиков. Батюшка мой отпустил на волю…
ЛЕОНТЬЕВ. Хорошо! И мне велено из сената напомнить вам… и мужичкам вашим мастерам… Это – дело державное! Коли возьмётесь, не дай бог – не исполнить.
БАРЫНЯ. А сколь много сапог-то требуется?
ЛЕОНТЬЕВ. Для начала – пятнадцать сотен.
БАРЫНЯ. Пятнадцать сотен… (Громко). Дашка! Покличь Федора Иваныча… Живо!


СЦЕНА 3

Горница в доме Пустыниных.
Дочь Пустынина, Татьяна, молодая девушка, сидит за прялкой. 
Входит Григорий Путынин, мужчина лет пятидесяти, в руках у него небольшой мешок.
Проходит через горницу и закидывает мешок на полку за печкой. Уходит.
Татьяна оставляет прялку, идёт к печи. 
Пустынин возвращается с другим мешком, поменьше, и тоже укладывает его на полку.
Берет с полки тетрадь и карандаш.
Садится за стол.

ПУСТЫНИН. Так, гляди Танюша… Вот сюда пишем: мука ржаная, пуд…  шесть копеек… И еще: соль, полпуда… пять копеек…  
ТАТЬЯНА (глядя через стол на тетрадь). Поняла, батюшка. (Ставит на стол перед отцом горшок со щами.  Намеревается вернуться к прялке.)
ПУСТЫНИН. Погоди. Посиди…
ТАТЬЯНА (садясь). Что стряслось, батюшка?
ПУСТЫНИН. Покамест ничего… Но есть одна задачка.
ТАТЬЯНА. Задачка?
ПУСТЫНИН. К нам сейчас мужики соберутся. Мастера наши сапожнички… (Пауза.) Большой подряд в руки идет.
ТАТЬЯНА. Подряд?
ПУСТЫНИН. Сапоги… Для государевой армии. 
ТАТЬЯНА. Чай, не в первый раз.
ПУСТЫНИН. Такое – в первый.
ТАТЬЯНА. Ничего, батюшка. Бог поможет.
ПУСТЫНИН. Поможет… (Кладет ложку на стол.) Ты вот что, дочка… Сказывают, видели вас с Мишкой-сиротой у колодца… Будто бы стояли вы да пересмеивались.
ТАТЬЯНА. Кто сказывал?
ПУСТЫНИН. А то неважно, кто сказывал… Птичка летает, глядит да на весь лес чирикает…
ТАТЬЯНА. Птички те лучше бы не совали своего носа в чужие дела…
ПУСТЫНИН. Оно, конечно, так… Да только ты, дочка, девушка на выданье, тебя всякий примечает… Хиханьки с парнями – так можно и славу недобрую заработать.
ТАТЬЯНА. Вы, батюшка, напрасно так говорите.
ПУСТЫНИН. Может, и напрасно, но в таких делах, лучше пересол, чем недосол. Не след тебе с дворовыми людьми лясы точить… Чтоб вся Кимра глазела да потом судачила.
ТАТЬЯНА. Обижаете вы меня, батюшка…
ПУСТЫНИН. А ты не обижайся… Матери твоей, покойницы, нынче нет рядом, подсказать некому, я сам, по-отцовски, как разумею… (Пауза.) Ты сама посуди. Мы Пустынины, мы теперича купцы, не то что мужичье аль холопство… У нас свое место, а у дворовых – свое… (Пауза.) Скоро в Тверь поедем. Товар продадим, погуляем… Михайло Пушкарев в гости звал. (Пауза.) Чего молчишь? (Пауза.) Ишь ты, какая… Не нравится тебе купецкий сын из тверской сотни… А Мишка-сирота, выходит, тебе по нраву? (Пауза.) Он тебе не пара. Мастер он хороший, спору нету, но ты пойдешь только за вольного. Да не за всякого. Нам такой нужон, чтоб и не стыдно было, и чтоб делу помог… Понимаешь, дочка?
ТАТЬЯНА. Понимаю, батюшка.
ПУСТЫНИН. Вот и ладно. Приготовь чего-нибудь для мужиков… Квасу там. Пироги вчерашние… (Подходит к окну, смотрит наружу.) 
ТАТЬЯНА. Хорошо, батюшка.
ПУСТЫНИН. Собрались мужички. Идут.

Входят один за другим – мужики-сапожники.

ПЕРВЫЙ САПОЖНИК (входя и кланяясь). Здрав будь, Григорий Онисимыч!
ВТОРОЙ САПОЖНИК (входя, кланяясь и крестясь на образа). Пусть господь не оставит сего дома…
ТРЕТИЙ САПОЖНИК (входя, кланяясь). И ты Татьяна Григорьевна, не хворай!
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. На мать-то как схожа…
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Не говори…

Садятся рядком на лавку. Татьяна подносит каждому кружку с квасом. Ставит на стол блюдо с пирогами. Уходит в свой угол и садится за прялку.

ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Однако морозец-то ночью траву прибил…
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Бабка Феодосья сказывала, будто вот-вот снежок ляжет…
ПУСТЫНИН. Да пора бы.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Вот и я говорю, пора.
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. У тебя, Григорий Онисимыч, жердь на заборе повисла, так я её поддернул на место, чтоб, значит, совсем не упала.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Ежели упадет, дело худое. Свинья али какая еще животина со двора, глядишь и сбежит.
ПУСТЫНИН. У меня не сбежит. А сбежит, так далеко не уйдёт.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Это уж так, Онисимыч, у тебя не сбегут.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. А коли сбегут, так не уйдут далёко.
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. А куда им бечь? Дальше Кимерки не побегишь.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Ежели только не гусь. Гусь-то, он могёт поплыть.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Ну да, уж коли поплывет – таким чином и к Заречью выправит.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. А в Заречье гусь почитай пропавший…
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Это уж так. И перышка не сыщешь.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Один дух от гуся останется.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Не дух, а дым.
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Дым в печке да кости на крылечке.
ПУСТЫНИН (недовольно). Дался вам тот гусь… Много вы гусей видали, чтобы Кимерку переплыли?..

Пауза.

ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Может, кто и видел…
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Я – нет…
ПУСТЫНИН. То-то.
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. А что там, Григорий Онисимович, деется на этом самом… на море-то? Как его?.. Говорят, опять мы свея побили?..
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Да не свея, а турка.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Да окстись ты… С турком о прошлом годе воевали.
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. И не о прошлом, а до того еще… Или за два?
ПУСТЫНИН (вздыхая). За два.
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Вот и я толкую, что за два.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Больно долго мы с энтим свеем управляемся.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Да уж. Сколько помню, все не могём управиться.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Знать, силён тот свейский царь… Как его?
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Карла.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. И что за Карла такая?
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. А что, Григорий Онисимыч, на то самое море дубненские струги погонют?..
ПУСТЫНИН. Говорят, на то самое.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Это ж какое дело?.. Там, говорят, одной волокуши-то станет на сотню верст…
ПУСТЫНИН. Не говори. Все вверх да верх. И по Волге, и по иным речушкам…
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. А чего волочь-то? Вон, Стенька Разин ходил по Волге без волокуши…

Пауза.

ПУСТЫНИН. Я гляжу, для тебя что на север, что на юг – все едино… Стенька-то на южное море хаживал, а свей – наоборот…
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Да он из Кимры – носа не высовывал… Откуда ему знать, где свей, а где персиянин?..
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Это почему же я не высовывал? И в Твери бывал разов пять, и в Талдоме немеряно. А в Горицах у меня сваты…
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Ну, ежели в Горицах, тогда дело иное… А что касаемо волокуши, то мужичкам туго придется… Волочь-то кто будет?
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Ясное дело, кто… Там, говорят, на дубненское устье мужиков нагнали тучу…
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Кто сосны рубит, кто плотничает…
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Мой кум туды попал.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Это который?
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Талдомский. Олешка Смирнов.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Олешка? Какой из него лесоруб?.. Он все больше языком…
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Ловко он чешет, Олешка-то, как по писанному…
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. В самый раз – мужикам у костра зубы заговаривать… Знать, не зря его туды заслали.

Пауза.

ВТОРОЙ САПОЖНИК. И что за море такое, свейское, что за него царь-батюшка столько лет воюет?
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Да на кой ляд нам то море?
ПУСТЫНИН. На кой ляд? Товар на кораблях возить.
ВТОРОЙ. А что, у нас свово товара не хватает?
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Знать, не хватает. Царю-то виднее…

Стук в дверь. Входит Михаил. Кланяется, крестится на образа. Остается стоять.

ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Говорят, Миша, ты барыне какие-то диковинные сапожки пошил?
МИХАИЛ (пожимая плечами, сдержанно). Пошил.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Говорят, под охру.
МИХАИЛ. Под охру еще не готово.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. А какова нога-то у барыни? Ну, мала аль велика?..
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. А тебе зачем? Охальник, ты, брат…
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Я давненько, еще при государыне, при сестрице царя нашего батюшки, башмаки тачал Глафир Петровне… Молоденькая была… Хорошенькая…
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Ну и ты, Егор, хорошенькай был… Оба, значит, были хорошенькаи.
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Да он и теперича годится.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Тока зубы зъел… А так ничего себе.
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. А я ему толковал: не грызи дратву зубьями, ножик у тебя на что?..
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Гляди, разговорились… Слухайте лучше… Башмаки-то я выправил, да промахнулся чуток… Ножка у барышни малёхонька, башмак болтается, возьми ей и натри… Ну, выпороли меня так, что от пасхи до Петрова дня на задницу не присаживался.
ПУСТЫНИН. А как же ты сапожное-то дело справлял?..
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Каком кверху… (Пауза.) Ладно… Григорий Онисимыч, зачинай…  С чем царев стольник-то явился?
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Который на Дубне струги рубит?
ПУСТЫНИН. Тот самый…

Стук в дверь. Входят Семенов и отец Андрей. 
Мужики встают, кланяются Семенову, целуют руку батюшке.

СЕМЕНОВ. Ну что, все уже обтолковали?
ПУСТЫНИН. Только зачали.
ОТЕЦ АНДРЕЙ (перекрестя последнего сапожника). Об сем деле требуется сурьезный разговор. Не хухры-мухры, братцы, а царев подряд.
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. А на сколько же пар, Федор Иваныч, нас подряжают-то?
СЕМЕНОВ. На сколько пар? (Пауза.) Для начала – десять сотен.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Это сколько же будет-то?
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Постойте-ка… Это что получается… Ежели я от одного базарного дня до другого тачаю две пары…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. За месяц дюжину.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Дюжину? Ну, ежели поднапрячься… Но не боле.
ПУСТЫНИН. Всем гуртом – пять десятков. За полный круг от осени до осени – пять иль шесть сотен. А надо больше.
СЕМЕНОВ. Об чем и речь… Надо больше.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Можно еще кой кого подгресть. В Горицах да в Талдоме.
ПУСТЫНИН. А куда деться-то? Надо подгребать всех.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Всех-то всех, да не тех, у кого руки из задницы растут…
СЕМЕНОВ (Пустынину). Ну, вот ты и гляди, у кого как руки растут… Ты за все отвечаешь перед капитаном. (Поднимает палец.) И перед сенатом.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. И перед государём Петром Алексеичем…
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. И кто ж такой тот сенат?
СЕМЕНОВ. А не твоего ума дело. Твое дело - сапоги тачать да помалкивать.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Так я что?.. Я и помалкиваю. А что спрашаю – так это ж для разговору…
СЕМЕНОВ (махнув рукой). Идём, батюшка…

Семенов и отец Андрей уходят. Пустынин спешит их проводить.

ВТОРОЙ САПОЖНИК. Ишь какой гордый…
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. А в сапоге-то у него, видали?..
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Говорят, он любит, посечь-то…
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Это уж точно… Дворовой зачнет, а Федор Иваныч – прикончит.
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Охоч, значит, до тела-то…
ТРЕТИЙ САПОЖНИК. Особливо до бабьего.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Сдюжим ли? Сапоги-то?
ПЕРВЫЙ САПОЖНИК. Надо сдюжить. Чего сопли-то размазывать по рукаву?
ТРЕТИЙ САПОЖНИК (Михаилу). А ты чего молчишь?
МИХАИЛ. А чего толковать? Я сдюжу. От базара до базара – три пары дам. А иной раз – и четыре.
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Ты, может, и дашь. Ты молодой…
ТРЕТИЙ. И сколько же царь батюшка даст за пару?
ВТОРОЙ. Да кто ж знает?
ПЕРВЫЙ. Федор Иваныч знает… И Онисимыч… Вон как они побегли толковать без нас…
ВТОРОЙ. Надо батюшку спросить.
ПЕРВЫЙ. Сколько ни спрашай, а нам останется не более того, как нынче.
ВТОРОЙ. А как нынче?
ПЕРВЫЙ. А ты что, запамятовал?
ВТОРОЙ. Не соображу…
ПЕРВЫЙ. Где ж твоя соображалка? Дома позабыл?
ВТОРОЙ. Ладно тебе…
ТРЕТИЙ. Мне Пустынин половину дает от того, что в Москве выручает. Свою половину они с барыней делят.
ПЕРВЫЙ. Половину? Сдается мне, половины не выходит.
ВТОРОЙ. Может, и не выходит…
ПЕРВЫЙ. Выходит – не выходит, а хорошо бы, ежели как есть.
ТРЕТИЙ. И то верно.  (Пауза.) Ладно, пошли что ли?
ПЕРВЫЙ. Не подождать ли Онисимыча?
ВТОРОЙ. Надо бы подождать.

Пауза.

ПЕРВЫЙ (оглянувшись на Татьяну, понизив голос). А ежели он к Прасковье завернёт?
ВТОРОЙ. К Прасковье-то? Ну, коли завернёт, так долго не засидится…
ТРЕТИЙ (тихо). Чего там сидеть? Сделал дело – да гуляй смело… Подождём.

Пауза.

ПЕРВЫЙ. А ежели они в баньку навострятся?
ТРЕТИЙ. В баньку? А который сегодня день?
ПЕРВЫЙ. День сегодня второй, да кто ж им запретит – в баньку-то в любой день…
ВТОРОЙ. Ежели в баньку, то надолго…
ПЕРВЫЙ. Ну, тогда - по домам. Потом Онисимыч скажет, как и что.

Выходят один за другим. Михаил стоит у дверей. Татьяна оставляет прялку, подходит.

ТАТЬЯНА. Сдюжишь?
МИХАИЛ. Я-то сдюжу. А вот они… (Кивает на дверь.)
ТАТЬЯНА. А что они?
МИХАИЛ. Они тоже сдюжат. Может, чуток помене. Да только… (Качает головой.)
ТАТЬЯНА. Чего, говори?
МИХАИЛ. Тверской купец, что кожи возит отцу твоему…
ТАТЬЯНА. Пушкарев…
МИХАИЛ. Кожи-то в прошлый раз неважные были… Как бы чего не вышло.
ТАТЬЯНА. Надо батюшке сказать.
МИХАИЛ. Я пробовал.
ТАТЬЯНА. А он?
МИХАИЛ. Не лезь, говорит, поперед батьки… Твое, мол, дело – на дворе у барыни… А тут – я, говорит, хозяин.

Пауза.

ТАТЬЯНА. И что там за сапожки ты барыне стачал?
МИХАИЛ. Хочешь, я и тебе такие же… Лучше!
ТАТЬЯНА. А что я батюшке скажу?
МИХАИЛ. А ты скажи, за гумном нашла…
ТАТЬЯНА. За гумном? Ну и дурень ты, Михайло…
МИХАИЛ.  Это я-то дурень? Я парень хоть куда…
ТАТЬЯНА. Хоть куда?.. Это кто тебе такое сказал?.. Дашка что ль?
МИХАЙЛО (делая шаг к Татьяне). Дашка? Все говорят…
ТАТЬЯНА (останавливая его жестом). Стой, парень хоть куда…  Ты с Федором Иванычем толковал?
МИХАИЛ. Толковал… Говорит, трудное дело.
ТАТЬЯНА. Трудное дело… Батюшка сказал, не отдаст он меня за дворового…

Пауза.

МИХАИЛ. Я на волю выйду. Слышишь меня?
ТАТЬЯНА. Слышу, Мишенька. Ты только поторопись, а то батюшка меня за кого другого отдаст. Не терпится ему.
МИХАИЛ. А ты не ходи!
ТАТЬЯНА. Что же мне делать, господи? (Оглядывается на окно, целует Михаила в щеку, толкает его к двери.)

Михаил глубоко вздыхает, уходит.
Татьяна стоит, опустив руки.  Потом идёт в красный угол, становится на колени перед образом, шепчет молитву. Потом возвращается к прялке и начинает прясть. 


СЦЕНА 4

Темная сцена.
Свет выхватывает из темноты пятно.  Михаил за работой в своем сапожном углу.
Освещается второе пятно. Первый сапожник за работой.
И так далее, один за другим.


СЦЕНА 5

Базарная площадь Кимры. Панорама Волги. Справа – Троицкая церковь. Начало лета.

РАССКАЗЧИК. У нас на Руси где двое – там рынок, трое – базар, а семеро – ярмарка. Самый лучший день в Кимре – базарный. Вся деревня – тут, вся округа – тут. Из Твери народ, из Талдома, из Дмитрова, из Ярославля, из Нижнего, из самой Москвы и даже – из Петербурга… Продают, покупают, глазеют, семечки лузгают – праздник да и только… Как говорится, торг — яма: стой прямо! Берегись, не вались, упадешь — пропадешь!

ПЕРВАЯ ТОРГОВКА. Сукно англицкое!.. Сукно амбурское!..
ВТОРАЯ ТОРГОВКА. Каклеты, горячие каклеты!.. Вкусныя, не капустныя, а с крольчатиной…Каклеты, каклеты!..
ПЕРВЫЙ ТОРГОВЕЦ. Ножи-ножницы архангельскаи!.. Булавки-пуговицы!.. Гребешки слоновыя!
ПЕРВАЯ ТОРГОВКА. Кастрыш вишневай! Кармазин переливчатай!
ВТОРОЙ ТОРГОВЕЦ. Колодки, колодочки!.. Подмёточки, бери, не прогадаешь… Вар, дратва, вар, дратва…
ВТОРАЯ ТОРГОВКА. Каклеты, каклеты!
ТРЕТЬЯ ТОРГОВКА. Азюм!.. Чернослив! Гваздика!..

Появляются Пустынин и Татьяна. Навстречу им – Первый сапожник.
Пустынин достает из кармана несколько монет и дает Перовому сапожнику.

ТРЕТИЙ САПОЖНИК (разглядывая монеты). Благодарствую, Григорий Онисимович…
ПУСТЫНИН. Это тебе за базарные. За государевы – в другой раз…

Появляется Третий сапожник. Пустынин рассчитывается и с ним.
Появляется Второй сапожник. Пустынин дает ему деньги.

ВТОРОЙ САПОЖНИК (глядя на монету). Э…
ПУСТЫНИН. Чего ты мычишь? Забыл, как две пары дмитровский купец возвернул?..
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Дмитровский?..
ПУСТЫНИН. Дмитровский. Он еще грозился нас ославить. Я ему хлебного вина ставил.
ВТОРОЙ САПОЖНИК (со вздохом).  Ишь, каков… Они все такие, дмитровские.
ПУСТЫНИН. А сапоги-то? Исправил?..
ВТОРОЙ САПОЖНИК. Да вроде исправил… Надо поглядеть.

Появляются Барыня, Семенов и Дашка.

ПЕРВАЯ ТОРГОВКА. Тафта, тафта! Бумазея барабанская!..

Барыня перебирает сукно, показывает Семенову и Дашке. Семенов покупает, бросает на руки Дашке.

ПЕРВЫЙ ТОРГОВЕЦ. Булавки, пуговицы, гребешки слоновыя!..
ВТОРАЯ ТОРГОВКА. Рубец свежий!.. Каклеты!

Появляется отец Андрей. 

ВТОРАЯ ТОРГОВКА. Сьешь, батюшка, каклетку!
ОТЕЦ АНДРЕЙ (крестя торговку). Спасибо, милая!.. Дай бог тебе здоровья! (Подходит к Семенову.) Ну что, Федор Иваныч, как там наши государевы сапожки?
СЕМЕНОВ. Тачаются себе.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Поспеваете?
СЕМЕНОВ. Да вроде поспеваем… Эй, Пустынин, поспеваем?
ПУСТЫНИН. Стараемся.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. И кто у нас лучше всех?
ПУСТЫНИН. Известное дело, Мишка да Егор.
ОТЕЦ АНДРЕЙ (поднимая палец). О!  Мишка да Егор… Ну, Егор-то уж  немолодёнек, а Миша – наоборот, еще в самый сок не вошел… И оба – наша надежа и опора…
БАРЫНЯ (подходя). Тоже мне, нашел надежу и опору… Надежа и опора государства – мы, дворянское племя.  Или вот вы – священство…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Оно так, драгоценнейшая Глафира Петровна, кто же станет спорить… Но ведь и дворянство, и священство в своей главенствующей роли не в воздухе висят ненадежном, а покоятся на прочном основании. И основание это – мужички наши… А в Кимре – сапожнички…
БАРЫНЯ. Ты, батюшка, вечно как скажешь – так и не знаешь, смеяться или плакать. Иной раз, прости господи, ну вылитый юродивый…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Не стыжусь, матушка, не отрекаюсь… Ибо нечем нам, грешным созданиям, гордиться перед лицом господа нашего, который, как известно, и осмеян был, и гоним, и поругаем…
БАРЫНЯ. Ну, довольно, отец Андрей, не годится нам тут с тобой друг дружке упреки ставить. Лучше благослови меня, грешную…

Рассказчик, оборотившись Первым скоморохом, выбегает на авансцену.

ПЕРВЫЙ СКОМОРОХ. Как на речке Кимерке купались две кикиморки… Приплывает водяной, не может выбрать ни одной, девки – как на выданье, одна другой кикиморней…

Выскакивает Второй скоморох.

ВТОРОЙ СКОМОРОХ (обращаясь к Первой торговке). Ой, ты девушка Арина
По бережку-то ты ходила
По бережку-то ты ходила
Офвицера полюбила

Охфицер мой молодой
Проводи меня домой
До горенки домовой
До кровати тесовой
До перины пуховой…

Первая торговка машет рукой, закрывает лицо, бежит прочь.
Второй скоморох за пару секунд превращается в сапожника, который продает сапоги. К нему подходит Первый скоморох в обличье франта. Рассматривает сапоги, что-то объясняет сапожнику, показывает на стоящую неподалеку Вторую торговку. Сапожник, улыбается, кивает, показывает, что сапоги – очень хорошие… Франт садится на землю, натягивает сапоги, встает, прохаживается. Достает монету, дает сапожнику. Сапожник кланяется, благодарит. Франт медленно, с ужимками ловеласа направляется ко Второй торговке. Вдруг носок у сапога отскакивает. Франт не видит и, томно глядя на вторую торговку, приближается к ней. Тут и на втором сапоге отскакивает подметка, франт растягивается на земле…

ПЕРВЫЙ СКОМОРОХ. Глухой подслушивал,
слепой подглядывал,
Безжопой на лавку сел,
безротой олашку съел.
Безрукой блины покрал
да голому за пазуху поклал,
Безногой на пожар побежал,
безголосой «караул» закричал.
ВТОРОЙ СКОМОРОХ. Ах, мы не воры, ах, мы рыболовы, государевы ловцы.
Уж мы рыбушку ловили по сухим берегам, по амбарам, по клетям,
По клетям да по хлевам, да по новым по дворам.
Как у дядушки Петра мы поймали осетра,
Вот такого осетра — вороного жеребца.
Охо-хо! Хо-хо! Рыболовнички!

Появляется поручик и солдат.  Поручик что-то спрашивает у первого торговца. Тот показывает на Пустынина.

ПЕРВЫЙ СКОМОРОХ. Ощипали воробья на четыре перины
Как сварили воробья во пивном котле,
Разломали воробья на двенадцать кругов.
А кума-то куму стала потчевати:
Ну, и ешь ты, кума, не засаливай уста,
Не совай в рукава, не носи дочерям,
Не корми ты зятьев, небижай сыновьев.

Скоморохи видят Поручика и солдата и бросаются наутек.

ПОРУЧИК (подходя к Пустынину). Григорий Пустынин?
ПУСТЫНИН. Я.
ПОРУЧИК. Мне приказано взять тебя под караул.
ПУСТЫНИН. Да за что же?
ПОРУЧИК. Узнаешь в свое время.

Подходят Барыня и отец Андрей.

ОТЕЦ АНДРЕЙ. Что случилось, господин поручик?
ПОРУЧИК. Велено начать следствие.
БАРЫНЯ. Следствие? Какое еще следствие?
ПОРУЧИК. О поставке сапог в государеву армию.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Кто велел?
ПОРУЧИК. Сенат.
БАРЫНЯ. Господи ты боже мой…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. И куда ж его теперь?
ПОРУЧИК. На дубненскую верфь. Капитан Леонтьев будет вести дознание.
ОТЕЦ АНДРЕЙ (крестясь). Ай, яй, яй…
БАРЫНЯ. Да что ж он такое натворил-то?..
ПОРУЧИК. Простите, сударыня, не имею полномочий входить в подробности.
ТАТЬЯНА. Батюшка…
ПУСТЫНИН. Ничего, дочка… Ты там гляди…

Поручик и солдаты уводят Пустынина. Навстречу им – Михаил.

ОТЕЦ АНДРЕЙ. Ай, яй, яй… (Татьяне.)  Вот что, Танюша… Негоже тебе одной, без отца в пустом доме. Пойдем-ка ко мне, попадья сообразит, как лучше.

Барыня, Семенов и Дашка уходят. Татьяна идёт вслед за отцом Андреем, оглядывается на Михаила. Тот стоит, глядя вслед Татьяне.

ПЕРВАЯ ТОРГОВКА. Глядите-ка, люди добрые, что деется… (Качает головой.) Сукно англицкое!.. Сукно амбурское!..
ВТОРАЯ ТОРГОВКА. Не говори… Каклеты, горячие каклеты!..
ПЕРВЫЙ ТОРГОВЕЦ. Попал Григорий Онисимыч… Ножи-ножницы архангельскаи!.. ПЕРВАЯ ТОРГОВКА. Кастрыш вишневай! Кармазин переливчатай!
ВТОРОЙ ТОРГОВЕЦ. Колодки, подмётки… Вар, дратва, вар, дратва...
ВТОРАЯ ТОРГОВКА. Каклеты, каклеты!
ТРЕТЬЯ ТОРГОВКА. Азюм!.. Чернослив! Гваздика!..


АКТ 2

СЦЕНА 6

Дубненская верфь. 
Берег реки Дубны. 
Стук топоров, крики, собака брешет, люди снуют.
Виден полуостов корабля.
По берегу идут Леонтьев и поручик. 

ЛЕОНТЬЕВ(оглядывая берег). Ну что, к благовещенью поспеваем?
ПОРУЧИК.Должно быть, поспеваем.
ЛЕОНТЬЕВ. Коли позжее, до морозов тялки в Петербург не доставим… Засядем где-нибудь на Ильмене, то-то будет радость… Петр Алексеич с меня голову сымет… И с тебя тоже.
ПОРУЧИК. Понятное дело.
ЛЕОНТЬЕВ. Что там с кормовыми?
ПОРУЧИК. А что с кормовыми?
ЛЕОНТЬЕВ. Мне доносят, что мужикам на вечерю не хватает.
ПОРУЧИК. Кто доносит, господин капитан?
ЛЕОНТЬЕВ. Люди… Не у тебя одного есть доносчики.
ПОРУЧИК. Может, когда и недостало кому…
ЛЕОНТЬЕВ. Может, не может… Мы их, мужиков, и в хвост, и в гриву… Но с голодного какой толк? Разбирайся, кто тащит… То ль купец, то ль нарядчики, то ль повара… Глаз да глаз должон быть!
ПОРУЧИК (вздыхая). Я и так измаялся…
ЛЕОНТЬЕВ. Вижу… Что поделаешь, судьбина наша такая… Что с воровскими разговорчиками? Что мужики у костров говорят?
ПОРУЧИК. То же самое… По домам тоскуют… По бабам своим… По крестьянскому своему занятию.
ЛЕОНТЬЕВ. Ну да… Как и мы с тобой.
ПОРУЧИК. А ваши что говорят? Ну, доносчики…
ЛЕОНТЬЕВ. А ты не ревнуй… Откуда правда добывается – то неважно. Важно иное: мы с теми мужиками крепко повязаны… Для государя что мы, что мужики – все слуги его… Так что от них, от мужиков, и наш с тобой карьер зависит. Понимаешь?
ПОРУЧИК. Понимаю.
ЛЕОНТЬЕВ. Предлагал я в сенате нанимать мужиков по доброй воле… Нет, говорят, денег.
ПОРУЧИК. Всё одно деньги тратим…
ЛЕОНТЬЕВ. Именно так. По доброй воле пошёл бы сюда тот мужик, которому дела в деревне и нет… А так – силком. А коли силком – не тот коленкор, без души работают…
ПОРУЧИК. Может, еще передумают… В сенате-то?
ЛЕОНТЬЕВ. Может, и передумают… А пока – так вот… Смутьянов не видать?
ПОРУЧИК. Ежели появятся, тотчас буду знать. Ну и ваши… доложат, поди?
ЛЕОНТЬЕВ (улыбаясь, бьет поручика по плечу). Доложат!..

Уходят.
На берегу верфи появляется Михаил.
Он идёт среди общего рабочего беспорядка, оглядывается.

МИХАИЛ (обращаясь к пробегающему мужику). Слышь, мил человек, тверские есть?
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Да тут, почитай, половина тверских-то…
МИХАИЛ. Ну! А кимряне?
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Кимряне? Да вроде были… (Громко.) Эй, Гераська, где тута у нас кимряне?
ВТОРОЙ МУЖИК (издалека). Кимряне? Да были… Один, кажись, убег… А чего надобно? (Подходит, точным ударом загоняет топор в лежащее на земле бревно.)
МИХАИЛ. Тут у вас мужичок один должон быть… Пустынин, Григорий Онисимыч.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Да кто же его знает, какой такой Пустынин… Мы все больше попросту, Ванька, Петька, Гераська… А каков он, тот кимрянин?
МИХАИЛ. Купец.
ВТОРОЙ МУЖИК. Купец? Тут все больше мужики господские…

Михаил шепчет ему на ухо.

ВТОРОЙ МУЖИК. Вот оно как… (Шепчет на ухо Первому мужику.)
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Так это тот, на съезжей. Поручик с палачом его спрашают.
ВТОРОЙ МУЖИК. Ну да. Ласково просют. Подвесют на дыбу и просют.
МИХАИЛ. На дыбу? А что за дыба такая?
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Не видал еще? Поживешь, увидаешь.
МИХАИЛ. А как бы с ним повидаться? С Пустыниным?..
ПЕРВЫЙ МУЖИК (переглядываясь со Вторым). Повидаться? А ты сам-то кто?
МИХАИЛ. Я-то? Кимрянин, сапожник.
ВТОРОЙ МУЖИК. Господский?
МИХАИЛ. Дворовый человек, барыня у нас, вдова.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. А барыня твоя ведает, что ты здесь прохлаждаешься?
МИХАИЛ (уклончиво). Ведает…
ВТОРОЙ МУЖИК. Гляди, сапожник, как бы тебя самого на съезжую не отволокли…
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Там и повидаетесь.
МИХАИЛ. Бог не выдаст, свинья не съест…
ВТОРОЙ МУЖИК. Свинья-то не съест, а в солдаты заграбастают за милую душу…
МИХАИЛ. Так я ж господский…
ПЕРВЫЙ МУЖИК. А им все одно: господский, монастырский, черт его знает каковский… Загребут, и пойдешь сосну валить.
МИХАИЛ. А кто – они-то?
ВТОРОЙ МУЖИК. Они-то? Туточки – капитан Леонтьев. Он у нас заместо бога, царя и патриарха.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Капитан да поручик, поручик да палач…
ВТОРОЙ МУЖИК. Да нарядчик ещё…
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Да повар…
ВТОРОЙ МУЖИК. Они все у нас начальники, на нашу шею обручальники…
МИХАИЛ. И как же вы тут – перемогаетесь-то?
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Перемогаемся как могём…
ВТОРОЙ МУЖИК. Спим в земле и закусываем корьем…
МИХАИЛ. Корьем?..
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Иной раз и корьем, ежели не хватит…
МИХАИЛ. Эх ты, господи…
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Так что, стерегись, сапожник… А то будешь лапти плесть на всю ватагу да в землянке ночевать.
МИХАИЛ. Да нет, я лучше – в Кимре, сапоги… Да в дому на лавке.
ВТОРОЙ МУЖИК. То-то – что лучше…
МИХАИЛ. Ну ладно, пойду Пустынина искать…
ВТОРОЙ МУЖИК. Иди, иди. Да смотри, не найди кого другого…

Михаил уходит.

ПЕРВЫЙ МУЖИК. То ли дурак, то ли хитрай…
ВТОРОЙ МУЖИК. А может, он из этих?..
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Из каких таких этих?
ВТОРОЙ МУЖИК. А ты сам-то дурачком не прикидывайся. Будто не знаешь…
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Это которые ходют да про царя разносют?..
ВТОРОЙ МУЖИК. Ну да.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Не знаю…
ВТОРОЙ МУЖИК. Сам-то ты что думаешь?
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Что я думаю? Сегодня одно, вчерась – другое, а завтра – третье…
ВТОРОЙ МУЖИК. Нешто может быть, чтоб царя антихристом подменили?..
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Может, не может… Не нашего с тобой ума дело… Пойдем-ка лучше бревно чистить, а то нарядчик нам не хуже антихриста всыпет…


СЦЕНА 7

Съезжая изба.
Леонтьев и поручик сидят на лавке у стены. В руках у Леонтьева допросный лист, капитан читает его.
Пустынин стоит возле дыбы, руки заведены за спину, на них накинута веревка.
Палач, здоровый мужик, сидит рядом, перекусывает.

ЛЕОНТЬЕВ (поднимая голову от допросного листа). Выходит, ты и знать не знаешь, и ведать не ведаешь, отчего сапоги были плохи?..
ПУСТЫНИН. Попервоначалу сапоги были хороши…
ЛЕОНТЬЕВ. Попервоначалу?.. А когда же стали плохи?
ПУСТЫНИН. Не ведаю… Ума не приложу.
ЛЕОНТЬЕВ. Ты понимаешь хоть, что ты за все в ответе… Ежели ты не виноват, то кто? Мастера твои, поставщики матерьялов… Кто?

Палач подтаскивает Пустынина поближе к дыбе.

ПУСТЫНИН. Недоглядел я… Попервоначалу все шло хорошо, а опосля…
ЛЕОНТЬЕВ. Что опосля?.. Опосля у тебя глаз испортился? Ты для чего был поставлен над государевым делом? Барыши в карман отщелкивать?
ПУСТЫНИН. Недоглядел я, господин…
ЛЕОНТЬЕВ. Да что мне с того, что ты недоглядел?.. Мне что в сенат отписывать?.. Или государю?.. Что я к делу поставил вора и дурня к тому же? И тот дурень даже разобъяснить толком не умеет… Говори, тать!

Поручик делает знак, палач тянет веревку, тело Пустынина понимается на дыбе.

ПУСТЫНИН (хрипло). Недоглядел я…

Палач поднимает кнут и наносит удар.
Пустынин вскидывается. После второго удар голова его никнет.

ЛЕОНТЬЕВ. Ах ты, господи!..
ПАЛАЧ. Нежнай… А с виду – крепкай…
ПОРУЧИК. А ты тоже – не очень-то, бей, да не забивай…

Палач вздыхает, опускает тело Пустынина на пол, обливает его водой.
Пустынин приходит в себя.
Открывается дверь, солдат вталкивает Михаила.

СОЛДАТ. Спымали… По верфи шатался.
ПОРУЧИК. Шатался?.. Ты кто такой? А ну-ка, крест наложи!

Михаил смотрит на лежащего Пустынина, крестится. Поручик делает знак палачу, тот приподнимает Пустынина и сажает его на лавку, спиной к бревенчатой стене.

ЛЕОНТЬЕВ. Где-то я тебя видал…
МИХАИЛ. В Кимре, у барыни моей.
ЛЕОНТЬЕВ. Ну да… А чего здесь шляешься? Беглый?
МИХАИЛ. Никак нет, господин… По делу я.
ЛЕОНТЬЕВ. По какому такому делу? Барыня тебя послала?
МИХАИЛ (не сразу). Я сам.
ЛЕОНТЬЕВ. Сам? Сбежал?
МИХАИЛ. Ежели б я сбёг, то уж не к вам на верфь…
ПОРУЧИК. Это уж так. Побёг бы другую сторону. На Дон али на Яик…
ЛЕОНТЬЕВ. Ты, я гляжу, не дурак… (Солдату.) Где взяли? Что делал?
СОЛДАТ. С мужиками калякал… (Кивает на Пустынина.) Об нём выспрашивал.
ЛЕОНТЬЕВ. Ишь ты… (Михаилу.) Так что у тебя за дело?

Пауза. Михаил смотрит на Пустынина. Тот поднимает голову, смотрит на Михаила.

МИХАИЛ. Григорья Онисимыча хотел проведать.
ПОРУЧИК. Ты гляди – проведать… Ай да молодец!
ЛЕОНТЬЕВ. А барыня ведает про то?.. Или ваш управитель?
МИХАИЛ. Я сам.
ЛЕОНТЬЕВ. Гляди-ка, сам… Ну ладно, коли ты такой бойкий… Проведай. Вон он, Пустынин. (Михаил переводит взгляд с капитана на Пустынина и обратно.) Не робей, подойди.

Михаил подходит к Пустынину. Пауза. 

МИХАИЛ. Ну, как ты, Григорий Онисимыч?
ПУСТЫНИН. Сам видишь.
МИХАИЛ. Вижу. (Оглядывается на капитана и поручика.)
ПУСТЫНИН. Таньку видал? Как она?
МИХАИЛ. Ничего. У батюшки ночует, она там вместе с попадьей.
ПУСТЫНИН. Это хорошо, коли с попадьёй… А ты вот что… Гляди, обидишь её, убью.
МИХАИЛ. Эх, Григорий Онисимыч… Я-то её не обижу. И другим не дам. (Пауза. Кивает на дыбу.) Это что ль - дыба?
ПУСТЫНИН. Она самая.
МИХАИЛ (оглянувшись на офицеров). И за что ж тебя так?
ПУСТЫНИН. А ты как сам-то как думаешь?
МИХАИЛ. Говорят, за сапоги.
ПУСТЫНИН. За них.
МИХАИЛ. Вот, значит, как… А поправить нельзя?
ПУСТЫНИН. Поправить?
МИХАИЛ. Ну да.  Нешто нельзя поправить? Что я Таньке-то скажу? Она и так плачет…
ПОРУЧИК. Надо было сапоги справные тачать… И поправлять было б нечего.
ЛЕОНТЬЕВ (Михаилу). Подойди. (Михаил подходит.)  В бога веруешь?
МИХАИЛ. А то как же.
ЛЕОНТЬЕВ. Двоеперстников доводилось встречать?
МИХАИЛ. Видал… Так они с нами не якшаются.
ЛЕОНТЬЕВ. А ты?
МИХАИЛ. Я?
ЛЕОНТЬЕВ. Ты. Ты с ними якшаешься?
МИХАИЛ. А мне на что?
ПОРУЧИК. Батюшка ваш велит за государя нашего молиться?
МИХАИЛ. Велит.
ПОРУЧИК. А ты молишься?
МИХАИЛ. А то как же.
ПОРУЧИК. Ну, так прочти молитву за государя нашего…
ЛЕОНТЬЕВ. А как звать его, государя нашего, по имени по отчеству… Ведаешь?
МИХАИЛ. А то как же… Петр Алексеев.
ЛЕОНТЬЕВ. Алексеев? Кто такой Алексеев?
МИХАИЛ. Ну как же? Батюшка нашего государя Алексей Михайлов.
ЛЕОНТЬЕВ. Так ты грамотный?
МИХАИЛ. Есть немного.
ЛЕОНТЬЕВ. Ну, так прочти молитву за государя нашего Петра Алексеича…
МИХАИЛ. Которую?
ПОРУЧИК. Да любую прочти.
МИХАИЛ (оглянувшись на Пустынина.) Сразу не упомнишь…
ПУСТЫНИН. Пресвятая богородица…
МИХАИЛ. Ну да… Пресвятая богородица, спаси нас! (Крестится.)
ПОРУЧИК. И всё что ль?
МИХАИЛ. Почему всё… Ну… Спаси, господи, людей твоих… Дай победы православным христианам… (Пауза.) И от всякого зла сохрани, к доброму делу наставь…
ПОРУЧИК. Ладно, знаешь… Кто такая Танька? Дочка что ль пустынинская? А ты какое к ней касательство имеешь?
МИХАИЛ (не сразу). Никакого не имею. Живем по соседству.
ПОРУЧИК. Ты, чай, глаз на неё положил?

Пауза.

ЛЕОНТЬЕВ. Ты у Глафиры Петровны на какой предмет?
МИХАИЛ. Сапожник.
ЛЕОНТЬЕВ. Сапожник? (Переглядываются с поручиком.) Так ты, поди, и подряд работал?
МИХАИЛ. Работал.
ЛЕОНТЬЕВ. Тебя как зовут-то?
МИХАИЛ. Мишкой.
ЛЕОНТЬЕВ. А по батюшке?
МИХАИЛ. Сирота я.
ЛЕОНТЬЕВ. Сирота… А как же ты сапожником-то соделался?
МИХАИЛ. Да так как-то… Помаленьку… У нас там сапожничков как собак нерезаных… А потом барыня меня в Москву отправила, к иноземцу.
ЛЕОНТЬЕВ (громко). А что, Пустынин, Мишка-сирота знает толк в сапожном деле? Уж больно молод…
ПУСТЫНИН. А ты не гляди, что молод… Толк знает.
ПОРУЧИК. Ну, тогда растолкуй нам, Мишка-сирота… коли ты такой толковый… отчего сапоги ваши… кимрянские… оказались с гнильцой?
МИХАИЛ. Как это – с гнильцой? (Оглядывается на Пустынина.) Не понимаю я, господин.
ПОРУЧИК. А вот так! Иной раз подошва отлетит, иной раз плесенью какой-то покрываются… Жалоба пошла в сенат на ваши сапоги! Сам государь велел дело разобрать. Понимаешь ты, холопская твоя душа?
МИХАИЛ. Царь? Петр Алексеич?
ПОРУЧИК. Он самый! И уж поверь, мы это дело разберем!
ЛЕОНТЬЕВ. Ты сам-то, Миша, много пар стачал?
МИХАИЛ. Я-то? (Взглянув на Пустынина). Да пар, почитай, с полсотни…
ЛЕОНТЬЕВ. Ну и сколь долго твои сапоги прослужат?
МИХАИЛ. Да кто ж его знает?.. Ежели салом мазать, так и долго.
ЛЕОНТЬЕВ. На совесть сапоги тачал?
МИХАИЛ. Я завсегда на совесть, господин капитан.
ПОРУЧИК. Крест наложи!
МИХАИЛ (крестясь). Вот те крест.
ЛЕОНТЬЕВ. Хорошо. Пусть так будет… что твои сапоги хороши. Но ведь другие-то порченные… Отчего так? Кто это сотворил?
МИХАИЛ. То мне неведомо.
ПОРУЧИК. Неведомо или ты хочешь утаить?
МИХАИЛ. Что, снова креститься? Мы, господин, сапожники, все сами по себе, у каждого свой угол.
ПОРУЧИК. Ты не прибедняйся… Небось, знаете, кто получше, а кто послабже? Верно, Пустынин?
ПУСТЫНИН (не сразу). Знаем.
ПОРУЧИК (Михаилу). Ну, так и открой нам, которые у вас в Кимре сапожных дел мастера получше, а какие послабже?

Пауза.

МИХАИЛ. Молод я еще разбирать, кто лучше, кто хуже… То один господь знает.
ПОРУЧИК (вспыхнув). Господь, говоришь? А коли нынче тебя вздернем, так скажешь все, что ведаешь и чего не ведаешь!..

Поручик делает знак палачу. Тот подходит к Михаилу, ведет его к дыбе, заводит руки за спину. 

ЛЕОНТЬЕВ. Не боишься, Миша?
МИХАИЛ (не своим голосом). Немножко боязно, господин капитан…
ПОРУЧИК. Вот и говори, а то будешь висеть! И кнута распробуешь!
ЛЕОНТЬЕВ. Расскажи, никто не узнает…
МИХАИЛ. Чего не узнает?.. А господь – как же? Он-то всё видит…
ПОРУЧИК. Ты гляди, какой богобоязливый! На дыбе не так запоешь!
МИХАИЛ (глядя на дыбу). Может, и запою…
ПОРУЧИК. Запоешь… На дыбе и не такие языки развязывают…
МИХАИЛ. Да ты сам посуди, господин… Ежели я не знаю, так хоть на дыбу, хоть куда… Врать-то – грех.
ПОРУЧИК. А ты не ври… Просто – как на духу!..
МИХАИЛ. Господь видит, не ведаю, кто плохие сапоги тачал… А мои… те еще годков пять, а то и семь, прослужат, коли их салом мазать.
ПОРУЧИК (капитану). Ну, что?..

Пауза. Леонтьев делает знак палачу, тот отпускает Михаила.

ЛЕОНТЬЕВ. Об нем пусть Глафира Петровна свой розыск сама ведёт… Сенату напишем, как есть. Ротозеи!.. Василий! (Входит солдат.) В Кимру его, тамошней барыне сдать на руки…

Солдат толкает Михаила.

МИХАИЛ. Погоди. (Леонтьеву.)  А что с Григорием Онисимычем будет?
ПОРУЧИК. А тебе что за дело? Ты о своей шкуре заботу имей.
МИХАИЛ. Так я ж за этим делом и пришел…
ЛЕОНТЬЕВ. Что, Танька плачет?
МИХАИЛ. Плачет…
ЛЕОНТЬЕВ. Поздно. Сенат решит.
МИХАИЛ. И что решить тот сенат?
ЛЕОНТЬЕВ. В каторгу пойдет.
МИХАИЛ. В каторгу? Господи…(Крестится.) А как же Танька?
ЛЕОНТЬЕВ. То уж не наше дело.
МИХАИЛ. Да нешто нельзя поправить?
ЛЕОНТЬЕВ. Поправить? Ты что, дурачок? Как же можно поправить?
МИХАИЛ. Ну как… Вот, к примеру, в Москве… приносит господин сапоги назад… подметка оторвалась… так ему её пришьют, и сапоги как новые… И еще приплатят чуток.
ПОРУЧИК. Ишь ты, добрый… Он убытку казне нанес! Вы все убыток казне нанесли!
МИХАИЛ. Так я и говорю – чтоб убыток тот поправить… Коли его – в каторгу, от того убытку не станет меньше.
ЛЕОНТЬЕВ. Не станет, это верно… Но чтоб никому не повадно было. Чтоб все ведали – как это – государеву казну красть!..
ПУСТЫНИН (глухо). Не крали мы…
ЛЕОНТЬЕВ. Поздно, мужики. Раньше надо было соображать.
МИХАИЛ. Мы ж все возвернём, день и ночь будем тачать…
ПОРУЧИК. Ты же за свои ручался?..
МИХАИЛ. Нешто нельзя без каторги?
ЛЕОНТЬЕВ. То не наше дело. Тут слово не за нами.
МИХАИЛ. А за кем? За этим?.. Как его… Сенатом?
ЛЕОНТЬЕВ. Тут и сенат не поможет…
МИХАИЛ. А кто, кто поможет?
ПОРУЧИК. Нешто не понимаешь?
МИХАИЛ. Царь-государь?
ЛЕОНТЬЕВ. Токмо он… Так что иди-ка ты, Миша, домой… Да готовься к батогам.

Солдат снова толкает Михаила.

МИХАИЛ. Да погоди ты!.. (Смотрит на Пустынина.) Не могу я с пустыми руками воротиться… Что я Таньке-то скажу?
ПОРУЧИК. А нам что за дело?
МИХАИЛ (Леонтьеву). Говорят, вы скоро струги в Петербург погоните?
ЛЕОНТЬЕВ. Погоним.
МИХАИЛ. Царь-то, небось, в Петербурге?
ЛЕОНТЬЕВ. Может, и в Петербурге… А ты что же?.. Нет, поглядите на него!
ПОРУЧИК. Дурак дураком… Да барыня с тебя шкуру спустит! И в Сибирь… Вместе с Пустыниным и пойдешь.
МИХАИЛ. Теперь уж за семь бед – один ответ!
ЛЕОНТЬЕВ. Ишь ты какой…
МИХАИЛ. Возьмите меня! В Петербург… Я вам пригожусь. Я всю обувку чинить стану!..

Пауза.

ЛЕОНТЬЕВ (задумавшись). Обувку, говоришь? (Поручику.) А что мы Глафире Петровне-то скажем?
ПОРУЧИК. А ежели - в солдаты его… Согласно государеву указу…
ЛЕОНТЬЕВ. Так тому и быть.  (Михаилу.) Теперь молись, чтоб до отплытия барыня за тобой не явилась!
ПОРУЧИК. А куда его?
ЛЕОНТЬЕВ. Пусть здесь, под замком, пребывает. Так надежней.

Поручик кивает палачу, тот кивает в ответ.
Капитан и поручик уходят. 
Михаил подходит к Пустынину.

ПУСТЫНИН. Ну и дурак ты, Мишка. Она же тебя запорет.
МИХАИЛ (вздохнув). Запорет… А может, не до смерти?.. А, Григорий Онисимыч?.. Может, еще поживём…
ПАЛАЧ (снова принимаясь за перекус). Может, поживешь… А может, и нет. О том ведают только бог да великий государь…


СЦЕНА 8

Тялки волокут вверх по Волге.
Мужики тянут канат по берегу, вместе с ними – Михаил. 


СЦЕНА 9

Берег Невы.
Царь и Леонтьев смотрит с берега на тялки.

ЦАРЬ. Ты, Леонтьев поспел ой как вовремя… На днях собираемся в гости к шведу… Побережье будем воевать… Десант посадим на твои тялки… Молодец, капитан! (Обнимает Леонтьева.) Пей!

Царь и Леонтьев пьют.

ЦАРЬ. Ну что, Петербурх поглядел? Что скажешь?
ЛЕОНТЬЕВ. Невиданный город. На Руси таких нет.
ЦАРЬ. Адмиралтейство видал?
ЛЕОНТЬЕВ. А гостиный двор – как в Ростове…
ЦАРЬ. Что там Ростов… Будет новый Амстердам… Будет лучше! Будет больше! Нешто мы хуже, Леонтьев?
ЛЕОНТЬЕВ. Не хуже, государь.
ЦАРЬ. Каменное строение – вот что нужно… Берега Невы укрепить. Велел сенату принять меры – чтобы каменщики все сюда, в Петербурх… И весь камень – сюда… Скажешь, глупость? А что делать? Как по-другому?
ЛЕОНТЬЕВ. Не знаю, Петр Алексеич.
ЦАРЬ. Вот и я иной раз не знаю, а куда денешься – надо дело делать… Ладно, теперь расскажи мне, капитан, как там людишки живут…
ЛЕОНТЬЕВ. Людишки?.. По-разному, государь…
ЦАРЬ. Ты не виляй, говори по совести. Царева должность плоха тем, что правды не добиться. Меньшиков говорит одно, дескать, мин херц, все у нас хорошо, а станет ещё лучше… А послушать князя-кесаря Ромодановского, так все кругом воры и бестолочи…
А ты что думаешь?
ЛЕОНТЬЕВ. Я так думаю, государь, что не все у нас хорошо…
ЦАРЬ. То я и сам вижу… Лейбниц мне доказует, что пока народ дик, далеко мы не уйдем… Так ведь пока его выучишь, триста лет минет… И что прикажешь делать нынче? Другого-то пути и нет, как тащить себя за власы… Что про меня говорят? Ругают последними словами?
ЛЕОНТЬЕВ. Есть и такие. Но больше молчат… Куда им деться? С одной стороны – государева верфь, а с другой – барин…
ЦАРЬ. Бегут?
ЛЕОНТЬЕВ. Бегут. Новых тащим.
ЦАРЬ. Нету другого выхода. Все должны лямку тянуть. И меня жаль по людишкам иной раз точит, а как быть иначе? (Хлопает капитана по плечу.) Ничего, русские бабы еще нарожают… Мы государство на двести лет вперед толкаем, так что господь нам грехи спишет… Спишет аль нет, как думаешь?
ЛЕОНТЬЕВ. Не знаю, государь.
ЦАРЬ. Вот и я не знаю… Бывает, цельную ночь ворочаюсь, все думаю. А утром смотрю на Петербурх – и душа радуется…
ЛЕОНТЬЕВ. Петр Алексеич, есть тут одно дельце… (Говорит что-то царю на ухо.) 
ЦАРЬ. Во как… А ну, покажи его!
ЛЕОНТЬЕВ. Эй, Мишка-сирота!

Появляется Михаил.

ЦАРЬ. Так ты сапожник из Кимры?
МИХАИЛ. Из Кимры, государь.
ЦАРЬ. Поди, и сапоги тачал те самые… Как бишь его… для Пустынина?
МИХАИЛ. Тачал, государь.
ЦАРЬ. И деньги за них получал.
МИХАИЛ. Получал, государь.
ЦАРЬ. Выходит, ты заодно с Пустыниным ответ держишь?
МИХАИЛ (не сразу). Выходит, так.
ЦАРЬ. Может, и твои сапоги-то в грязи расползались?
МИХАИЛ. Мои не расползались, государь.
ЦАРЬ. Чем докажешь?
МИХАИЛ (покрестясь). Христом-богом клянусь.
ЦАРЬ. Христом-богом – это хорошо… Ты вот с Кимры до Петербурга добрался – за Пустынина просить… Это ты молодец. За это хвалю. И капитан Леонтьев за тебя слово замолвил… А ты, значит, за Пустынина… Выходит, я простить его должен. За то, что он дрянные сапоги в мою армию поставил… Так? Чего молчишь? Ты, я гляжу, парень не дурак, раз добрался за меня… Как бы ты поступил на моем месте?
МИХАИЛ. Я?
ЦАРЬ. Ты. Представь, что ты – царь, а я – Пустынин… Пустынин за кимрский подряд отвечает, а ты – то есть, царь – за всю русскую землю… И как надобно царю поступать? Спустить Пустынину? Спустишь одному, завтра по всей Руси начнут воровать втрое и убытки казне множить… Ну, как бы ты порешал на месте царя?

Пауза.

МИХАИЛ. Спустить нельзя. Наказать нужно.
ЦАРЬ. Ну вот, ты сам ответил…
МИХАИЛ. Наказать нужно. Я б заставил отработать, все вернуть. Ежели б вернул, я бы простил… Господь бог ведь прощает.
ЦАРЬ. Глядите-ка, ай да кимрянин… Молодец, на бога кивает… Да только я не господь бог, я на земле живу, с грешными людьми… Отработать – само собой. Все вернуть казне, все убытки. Да к тому – еще половину сверху… Слышишь, Леонтьев?
ЛЕОНТЬЕВ. Слышу, государь… (Шепчет что-то царю на ухо.)
ЦАРЬ. Во как… Так ты из-за девки?
МИХАИЛ (не сразу). Из-за неё… Но и Григория Онисимыча жалко.
ЦАРЬ. Жалко ему… Видал? А девка-то хороша?
МИХАИЛ. Хороша.

Пауза.

ЦАРЬ. Так ты, кимрянин, добрый мастер, по сапожному-то делу?
МИХАИЛ. Говорят, недурной.
ЦАРЬ. Недурной? (Ставит ногу на лавку.) А ну-ка, глянь, что у меня за сапог?

Михаил подходит, рассматривает царев сапог.

МИХАИЛ. Хороши сапожки…  Хороший крой. И стёж. И каблук.
ЦАРЬ. Известно, хороши… Я плохих не ношу. Кто шил, откуда мастер?
МИХАИЛ. То сапог не наш… Али цесарский, али польский.
ЦАРЬ (удивленно). Молодец… Где научился?
МИХАИЛ. В Москве. В подмастерьях у иноземца.
ЦАРЬ. Говоришь, хорош сапог-то?
МИХАИЛ. Хорош, государь.
ЦАРЬ. Сможешь такой стачать?
МИХАИЛ. Такой? Матерьял нужен…
ЦАРЬ. Дадут матерьял!
МИХАИЛ. Инструмент мой в Кимре…
ЦАРЬ. Дадут инструмент… Слушай меня, кимрский сапожник! Стачаешь сапоги не хуже цесарских – тебе зачтется… Понял? Завтра чтоб были!
МИХАИЛ. Завтра? Будут, государь.
ЦАРЬ. Гляди… (Леонтьеву.) Я ж говорю: бабы-то все рожают и рожают новых… надо только самых смышленых замечать да к делу приставлять вовремя…


СЦЕНА 10

Солнце садится. Михаил за работой.
Ночь. Михаил за работой.
Утро. Михаил за работой.

РАССКАЗЧИК. Успел Миша стачать сапоги к полудню. Понравились те сапоги царю. Велел он Пустынина простить, а все убытки казне вернуть, да еще добавить. Возвратились Миша с Григорием Онисимычем в Кимру. Танька плакала, но теперь – от счастья, что все так повернулось… (Пауза.)  Да только, как в народе говорят - жалует царь, да не жалует псарь. Барыня Глафира Петровна обиду не забыла…


СЦЕНА 11

Гостиная в барском доме. Барыня, за ее плечом - Семенов. Перед барыней стоит Михаил.

БАРЫНЯ. Ну, и как там Петербурх?
МИХАИЛ. Немалый город.
БАРЫНЯ. Поболе Москвы?
МИХАИЛ. Кто ж его знает? Я только раз и проехал, когда капитан Леонтьев в сенат езживал…
БАРЫНЯ. Ишь, какая ты важная персона… С капитаном Леонтьевым на одной ноге… (Пауза.) Чего замолк-то? Расскажи еще про Петербурх.
МИХАИЛ. Да уж не знаю, что сказать.
БАРЫНЯ. А чего так? Оробел? Бегать-то смел был? Чего молчишь? Как ты посмел пуститься в бега?
МИХАИЛ. Я и не думал – в бега… Я только Григорья Онисимыча повидать.
БАРЫНЯ. Почему без моего ведома?
МИХАИЛ. Так вы нешто бы позволили?
БАРЫНЯ. Ах ты, неблагодарный холоп! Дерзости мне говорить!.. Я тебя, сироту неизвестную, воспитала и обучила, а ты мне вон какою благодарностью отплатил?..
МИХАИЛ. Глафира Петровна, ваша милость, я…
БАРЫНЯ (на крике). Ты что же думаешь, раз государь тебя похвалил, так на меня можно и наплевать? А? Ты мой крепостной человек! Забыл?
МИХАИЛ (взглянув на Семенова). Я помню.
БАРЫНЯ. А чтоб лучше помнил, с тебя шкуру спустят… Федор Иваныч!
СЕМЕНОВ. Слушаю, Глафира Петровна…
БАРЫНЯ. Сам проследи, чтоб спуску не было!
СЕМЕНОВ. Уж не сомневайтесь…

Входят отец Андрей и Дашка.

БАРЫНЯ. Что, батюшка?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Сами знаете… Надобно решить.
БАРЫНЯ. Ну, хорошо, коли так… (Семенову.)  Ты пойди, Федор Иваныч, погляди там… чтобы какого непорядку не было.
СЕМЕНОВ. Какого непорядку, Глафира Петровна?
БАРЫНЯ. Какого? Да любого! Пойди, говорю!.. (Семенов пожимает плечами и уходит.) Уж не знаю, как к этому приступать… Давай-ка ты, батюшка, сам зачинай.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Раз вам так угодно, Глафира Петровна… Скажи-ка мне, Михайло… (Пауза, батюшка прокашливается.) Отвечай мне, Миша, имел ли ты блудодейственную связь вот с нею… (Показывает на Дашку.)

Пауза.

БАРЫНЯ. Говори! Да не ври…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Отвечай, как перед богом…

Пауза.

МИХАИЛ. Было такое дело.

Дашка крестится.

ОТЕЦ АНДРЕЙ. Вот и хорошо… Честное твое признание угодно господу… (Смотрит на барыню. Та морщится и машет рукой.) Раз уж случилось такое происшествие у вас, дети мои… Надобно сделать по-божески, обвенчаться да жить добра наживать.
МИХАИЛ. Нет!
БАРЫНЯ. Что значит твоё нет? Как ты смеешь возражать батюшке?
МИХАИЛ. Не люба она мне.
БАРЫНЯ. Ишь ты какой! Как подол девке задирать – так люба, а как под венец – так плоха стала…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Нехорошо, Миша! Бога ты гневишь… Коли снял с девицы печать невинности, так уж исполняй свою обязанность.
МИХАИЛ. Чего? Это вы про что, батюшка?
БАРЫНЯ (усмехаясь). Это он про то, что ты был у неё первым…
МИХАИЛ. Я? Вот уж нет!..

Дашка закрывает лицо руками.

ОТЕЦ АНДРЕЙ. Ай-яй-яй, Миша… Что ж ты девушку-то позоришь?
МИХАИЛ. Нешто я позорю? Токмо не был я первым.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Кто ж тогда?

Пауза.

БАРЫНЯ (Дашке). А ну, поди сюда! (Дашка подходит, не поднимая головы.) Отвечай, кто тебя испортил? Ну, кто первай? (Дашка плачет, становится на колени.) Хватит реветь, отвечай как на духу! Ну, кто?
ДАШКА. Вы браниться станете…
БАРЫНЯ. Федор Иваныч?..
ДАШКА. Нет…
БАРЫНЯ. Кто же?.. Говори! (Дашка рыдает.)  Барин?.. (Дашка кивает.Так я и знала. И здесь он успел… Когда ж то было? Пять годков уж как помер... (Отец Андрей крестится. За ним крестится барыня.)  А после того? Были другие? Отвечай, охальница?
ДАШКА (сквозь слезы). Дворовые…
БАРЫНЯ. Одни дворовые? Кто еще?
ДАШКА. Сами знаете…
БАРЫНЯ. Старый козёл… А ты тоже хороша!.. (Батюшке.) Что с нею делать?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Простить… Господь простил, и мы должны.
БАРЫНЯ (вздыхая). Это уж конечно… А?.. (Показывает на Михаила.)  
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Это уж вам решать, Глафира Петровна…
МИХАИЛ. Я её не хочу.
БАРЫНЯ. Что значит, не хочешь? Захочешь, коли велю.
МИХАИЛ. Хоть убейте… Не люба она мне.
БАРЫНЯ. Люба, не люба… Дело известное, стерпится, слюбится. (Дашка плачет громче.) Замолчи! Голова пухнет… (Михаилу.) И кто ж тебе люб?
ДАШКА. Танька ему мила! На Таньку он зарится!.. На пустынинскую…
БАРЫНЯ. Григорья Пустынина дочь?.. Так она ж вольная.
ДАШКА (кричит Михаилу). Не видать тебе Таньки! Ей отец купца тверского найдет…
БАРЫНЯ. Замолчи! А тебе я бобыля найду. Вон, Махонин есть, пойдешь за него…
ДАШКА. Махонин? Он старик… Ваша милость, Глафира Петровна…
БАРЫНЯ. Пошла вон! И капли мне принеси… (Михаилу.) А ты на конюшню! Там тебя батоги ждут. Глаза бы мои вас не видели…


СЦЕНА 12

Дворовой мужик порет Михаила. Семенов стоит рядом, смотрит. Затем выхватывает нагайку, отталкивает мужика, принимается сам наносить удары. Запыхавшись, Семенов прячет нагайку в сапог.
Мужик и Семенов уходят.
Вбегает Татьяна, бросается к Михаилу.

ТАТЬЯНА.  Мишенька, голубчик мой…
МИХАИЛ. Ништо, Танюшка, ништо…
ТАТЬЯНА (сквозь слезы). Как люди говорят? До свадьбы заживёт…
МИХАИЛ. Заживёт… Не плачь, девонька моя, не плачь… Я всё сдюжу…

Татьяна на коленях обнимает его, плачет.


СЦЕНА 13

Пустынин сидит за столом. На лавке, рядком – три сапожника.

ТРЕТИЙ. Ну и как оно, Григорий Онисимыч, на дыбе-то?..
ПУСТЫНИН. Чего?..
ПЕРВЫЙ. Да ты не серчай, Онисимыч, у нас же просто интерес… А то все – дыба да дыба… А какова она – никто у нас в Кимре не ведает.
ПУСТЫНИН. А вот еще разок сапоги такие стачаешь – тебя на съезжую сволокут и сразу проведаешь.
ПЕРВЫЙ. Я? Пошто я-то?
ПУСТЫНИН. Ну не ты, так другой кто из вас…
ВТОРОЙ. Да мы что – мы же завсегда… Ты ж нас всех тут как облупленных…
ПУСТЫНИН. Вот я висю, на дыбе-то, и все думу думаю: кто ж из вас такая гадина?.. (Пауза.) Висю, а стольник мне шепчет: ты-де скажи нам, кто сапоги порченные тачает, так тебя и отпустят с миром… Мол, ежели ты не виноватый, тогда кто?
ТРЕТИЙ. И что ж ты ему ответствовал?
ПУСТЫНИН. А я ему ответствовал – не ведаю, мол, не могу бога гневить.

Пауза. 

ПЕРВЫЙ. Силён ты мужик, Григорий Онисимыч.
ВТОРОЙ. А Мишку-то сироту тож на дыбу тягали?
ПУСТЫНИН. Не тягали. Но тож спрашали про вас, про гадин…
ТРЕТИЙ. А он что?
ПУСТЫНИН. А он им – мол, врать не буду, не ведаю, не видал.

Пауза.

ТРЕТИЙ. Во как…
ВТОРОЙ. Третий день на животе, Мишка-то… Крепко его отбатюгали.
ТРЕТИЙ. Говорят, управитель сам добавил.
ВТОРОЙ. Нагайка у него всегда наготове.
ПЕРВЫЙ. Подходящий жаних-то для твоей Таньки… Мишка-сирота… Ежели б не…  (Машет рукой.) 
ВТОРОЙ. Ежели бы не крепость его.
ПУСТЫНИН. Уймитесь… Без вас дело сие обойдется.
ПЕРВЫЙ. Оно так… Мишку жалко.
ТРЕТИЙ. Да и Таньку… Не серчай, Онисимыч, я ж от сердца… Знать, не судьба.
ВТОРОЙ. Плетью обуха не перешибить.
ТРЕТИЙ. Каждому сверчку – свой шесток…
ПУСТЫНИН (стукнув кулаком об стол.) Уймитесь!.. Вы бы лучше об деле толковали… Убытки надо возвернуть. Вдвое!
ВТОРОЙ. Вдвое?..
ПУСТЫНИН. А ты как думал?
ПЕРВЫЙ. Это как же?
ПУСТЫНИН. А вот так!..

Пауза.

ПЕРВЫЙ. На нас, что ли, станешь разверстывать?
ПУСТЫНИН. А на кого еще? На меня да на Таньку?
ВТОРОЙ. Оно так…
ПЕРВЫЙ. Ну и как разверстывать?..  Каким макаром?..
ПУСТЫНИН. Каким? А вот вы мне сами скажите: каким?
ТРЕТИЙ. Не ведаю.
ВТОРОЙ. Ума не приложу… Разве теперь найдешь?.. Виноватых-то…
ПЕРВЫЙ. Я так мыслю, Онисимыч, придётся тебе поровну разверстывать.
ТРЕТИЙ. Похоже, так.
ВТОРОЙ. Надобно еще обтолковать…
ПЕРВЫЙ. Толкуй не толкуй, а по-другому не выходит…
ПУСТЫНИН. Решено. Поровну. Но теперь надо так договор меж собой поставить, чтоб наперед порчи не было.
ТРЕТИЙ. И как же это?..
ПУСТЫНИН. Так, чтобы порчи в поставку не допускать. Чтоб ежели сапог не годится, мы тут, в Кимре, его задержали.
ВТОРОЙ. Как – не допускать-то?
ПЕРВЫЙ. Перво-наперево, надобно иных некоторых из подряда вывесть…
ПУСТЫНИН. Которых?
ПЕРВЫЙ. Горицкого Петруху хотя бы…
ТРЕТИЙ. Заречного Мухина…
ПУСТЫНИН. Прямо в шею?..
ВТОРОЙ. Может, и не в шею… А посмотреть за ними надобно.
ПУСТЫНИН. Добро. Подумайте, за кем еще пригляд требуется.
ПЕРВЫЙ. И вот что… Тверской купец… что кожи поставлял…
ПУСТЫНИН. Михайло Пушкарев? С ним чего?
ПЕРВЫЙ. Не серчай, Онисимыч… не надо бы его.
ПУСТЫНИН. То есть как не надо?
ТРЕТИЙ. Лучше Митьку талдомского… У него кожи сподручней.
ПЕРВЫЙ. Говорят, ты у тверского жаниха для Таньки высмотрел… То дело твоё… А по сапогам, сам посуди – дело-то другое, тут своя рубаха ближе к телу.
ТРЕТИЙ. Не серчай, Онисимыч, Егор дело говорит…
ВТОРОЙ. Ежели б Мишка на брюхе не лежал, он бы тож сказал про тверского купца…

Пауза.

ПУСТЫНИН. Решено.
ПЕРВЫЙ. Еще вот что… Мы с Мишкой-то давно толковали… Нитки. Дратва, значит…
ПУСТЫНИН. Что, дратва?
ПЕРВЫЙ. Надо бы так, чтоб дратва у всех одна и та же… А то один – сам, другой – с базара, третий – гнилую сослепу, так что рвётся, ежели на носок надавить.
ПУСТЫНИН. Знаю я, кто надобен. Из Дмитрова один возил…
ТРЕТИЙ. Помню. Брал. Я ему говорю – дорого, а он мне – то и дешево, чего не надо… А чего надо, то и дорого.
ВТОРОЙ. И то верно…
ПЕРВЫЙ. И не токмо дратва. А и подметки тоже…
ВТОРОЙ. Верно, верно, Егор…
ПЕРВЫЙ. Верно-то верно, а ты бы, друг любезный, щучками бы половчей тянул, а то у тебя другой раз недотянуто, морща лежит, гнить будет.
ВТОРОЙ. Может, у меня и морща, а у тебя… а у тебя зато стёж неровный.
ПЕРВЫЙ. У меня стёж неровный? Побойся бога…
ВТОРОЙ. Было, было…
ПЕРВЫЙ. Когда-то было? Когда покойница Ненила ещё в девках ходила?..
ВТОРОЙ (Третьему). А ты ленишься шетину почаще пропускать. А ежели нога скользнёт али вывернется – так и лопнет…
ПЕРВЫЙ. А коли дратва гнила – так лопнет обязательно…
ТРЕТИЙ (Первому). А ты не очень, налетай-то… Ишь, указчик выискался… Эдак мы у каждого какую нить слабину сыщем. А толку – что?
ПЕРВЫЙ. А толку – надо поостеречься. А то иной как соображает - дескать, и так сойдет, москвич купит – и всё, концы в воду…
ВТОРОЙ. А оно вишь – не всё…
ТРЕТИЙ (со вздохом). Выходит, что не всё…
ПЕРВЫЙ. Выходит, за тот сапог на дыбу-то – прыг да скок…

Пауза.

ПУСТЫНИН. Ещё чего?
ПЕРВЫЙ. Ещё, Онисимыч… как будешь примать – кожи там, дратву… ты нас с Мишкой покличь. Одни глаза – хорошо, а втроем-то лучше…
ПУСТЫНИН (не сразу). Покличу.
ПЕРВЫЙ. Вот и ладненько. А теперь разверстывай.
ТРЕТИЙ. Разверстывай, чего уж теперь.
ВТОРОЙ. Куды ж деваться.
ПУСТЫНИН. И ещё вот что. Сапоги готовые тож будем сообча примать.
ТРЕТИЙ. Все сапоги до одного?
ПУСТЫНИН. Все.
ПЕРВЫЙ. И как это – сообча?
ПУСТЫНИН. А вот как… Я, (Первому) ты да Мишка-сирота…

Пауза.

ТРЕТИЙ. Тебе видней.
ПЕРВЫЙ. С дыбы-то…
ВТОРОЙ. Поглядим, как оно выйдет…
ТРЕТИЙ. Ну да, слепой сказал – посмотрим, глухой сказал – послухаем… Пошли, что ли?

Уходят один за другим.
Входит Татьяна. Проходит к прялке, принимается прясть. Опускает руки, оглядывается на отца.

ТАТЬЯНА. Столковались?
ПУСТЫНИН. А то как же.
ТАТЬЯНА. А что Михайло Пушкарев?

Пауза.

ПУСТЫНИН. Не будет Михайлы.
ТАТЬЯНА. Ну и хорошо…
ПУСТЫНИН. Ты не захворала ли?
ТАТЬЯНА. Не захворала. А твое плечо, батюшка?
ПУСТЫНИН. Как руку-то подыму – так пот прошибает… Боюсь, снова вывернется…

Пауза.

ТАТЬЯНА. Батюшка, надобно Мишу выкупить у барыни.
ПУСТЫНИН. Выкупить? Господь с тобой, дочка…
ТАТЬЯНА. Миша с управителем давным-давно об том столковались… Осталось, чтоб Глафира Петровна цену назначила.
ПУСТЫНИН. Осталось? Эх, дочка, дочка… Виданное ли дело…
ТАТЬЯНА. Невиданное? А не ты ли выкупился с дедушкой Онисимом?
ПУСТЫНИН. Так то совсем иное…
ТАТЬЯНА. Чем же оно иное? Вы - с дедушкой Онисимом. А теперь - с Мишей…
ПУСТЫНИН. Он же крепостной человек… Не ведаешь ты, что это такое… Зачем тебе дворовой, ежели можно вольного да богатого?..
ТАТЬЯНА. Не нужен мне вольный да богатый. Мне Миша люб. (Пауза.) Вы уж позабыли, батюшка, как Миша нас от Сибири спас…
ПУСТЫНИН. Не забыл я, вот тебе крест… (Крестится.) Да только то дело иное…
ТАТЬЯНА. Нет, батюшка, не иное. Бог меня с Мишей свел.
ПУСТЫНИН. Бог? Эх, дочка, дочка…
ТАТЬЯНА. Пусть барыня назначит цену… А ты деньги дашь.
ПУСТЫНИН. Да ты в уме ли, дочка? Мы по миру пойдем, а денег все одно мало будет…
ТАТЬЯНА. Пусть назначит цену!.. В долг возьмём. Миша день и ночь станет работать. А я – день и ночь прясть… Пусть барыня назначит цену!


СЦЕНА 14

Гостиная в барском доме. Барыня и отец Андрей за столом.

ОТЕЦ АНДРЕЙ. Господин Леонтьев и не ведал, что Мишу в солдаты записали…
БАРЫНЯ. Как это возможно?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. У него забот довольно, главное – корабли… Людишки бегут, кого поймают – тотчас забривают.
БАРЫНЯ. Господских дворовых людей?..
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Государь позволил…
БАРЫНЯ (недовольно). Эдак что же – вместо того, чтоб вертать назад, его в солдаты, а нам убытку терпеть?..
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Убыток – нехорошо… Но в сём случае, слава господу, все разрешилось благополучно… (Пауза.)  Идучи к вам, Глафира Петровна, навестил я Мишу…
БАРЫНЯ. Ты, батюшка, у нас такой доброобильный, тебе скоро все на голову сядут…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. То не беда, матушка, я потерплю… Господь терпел и нам велел.
БАРЫНЯ. Ну и что? Живой, Мишка-то?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Живой. Молодой, все вытерпит. (Пауза.) Говорят, сам Семенов его порол…
БАРЫНЯ. Семенов? Почему Семенов?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Так говорят.
БАРЫНЯ. Кто говорит?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Люди.
БАРЫНЯ. А коли Семенов – то что? Может, мужики куда ушли… Мало ли.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Может, и так. Да только Семенову бы лучше приглядывать, нежели самому расправы учинять…
БАРЫНЯ. Ты, батюшка, говори, да не заговаривайся. То дело тебя не касаемо. Кому в моем именье расправами ведать – я распоряжаюсь.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Разумеется, Глафира Петровна… Не взыщите с глупого попа. Я о том лишь пекусь, чтоб все творилось по воле божьей да по-человечески…
БАРЫНЯ. Как бы еще спознать эту божью волю…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Молитва, Глафира Петровна. Пост, молитва да следование божьим заповедям. Они все, заповеди эти, в нашей душе проживают от рождения.
БАРЫНЯ. Так ли уж от рожденья?
ОТЕЦ Андрей. Именно от рожденья.
БАРЫНЯ. Вон у Ольги Грязновой дочки послушные, глаз и душу радуют… Может, у них заповеди-то с рожденья. А я гляжу на своего Сашку, и сомнение меня берёт. Вон, в цифирной этой школе, никто с ним сладить не может… В него заповеди только палкой и вколотишь.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Иной раз и на пользу, по-отцовски, по-матерински…
БАРЫНЯ. Я думала, здесь, при мне, при матери, он такой баловливый… А он и там, в Москве, никому спуску не дает.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. На все воля божья…
БАРЫНЯ. Ты получше растолкуй мне, батюшка, про божью волю… Выходит, я только и должна у бога вопрошать, как мне поступать? Но ведь эдак я господу надоем…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. То вопрос непростой… Волей своею божьей господь дал человеку часть этой воли, чтобы он по мелким мирским делам поступал по своему разумению, а не только сидел за молитвою да вопрошал…
БАРЫНЯ. Так выходит, я тоже свое право имею?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. А то как же? Нешто господь все за нас должен устраивать? Это уж точно никакого времени и никаких сил не достанет…

Слышен шум, голоса.
Появляется Дашка.

ДАШКА. Я говорю, не велено!..

Появляется Татьяна.

БАРЫНЯ. Что такое?
ДАШКА. Я ей говорю, не велено, а она… вот.
БАРЫНЯ (Татьяне). Ты что тут вытворяешь?
ТАТЬЯНА (волнуясь). Простите, барыня, я не хотела…

Появляется запыхавшийся Пустынин.

БАРЫНЯ. Григорий Онисимыч, ты что своей дочке позволяешь?
ПУСТЫНИН. Извиняйте, Глафира Петровна, толковал я ей, она не слушает…
БАРЫНЯ. Видал, батюшка!.. Я своего Сашку ругаю, а тут похлеще будет…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Позвольте мне, Глафира Петровна…
БАРЫНЯ. А делай что знаешь, я уж тут, похоже, не хозяйка… (Появляется Семенов.) А тебя где черти носят?
ОТЕЦ АНДРЕЙ (Татьяне).  Ты, девонька, пошто людей тревожишь?
ТАТЬЯНА. Прощения прошу, не хотела беспокойства, так уж вышло… (Смотрит на Дашку.) 
ОТЕЦ АНДРЕЙ. А что ты хотела?
ТАТЬЯНА. Я хотела… Я хочу… Прошу… Христом богом прошу, Глафира Петровна, цену назначьте…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Цену? Какую цену?
ТАТЬЯНА. За Мишу. На выкуп.

Пауза.

БАРЫНЯ. Что? Выкуп? Какой еще выкуп?
ТАТЬЯНА. Да вот, Федор Иваныч обещался с вами потолковать… Чтоб цену назначить.
БАРЫНЯ. Федор Иваныч?
ТАТЬЯНА. Он. Миша говорит, давно уж, о прошлом годе.
БАРЫНЯ. О прошлом годе? (Семенову.) Что сие значит, Федор Иваныч?
СЕМЕНОВ (подходя). То неправда, Глафира Петровна… Ничего я Мишке не обещал. То неправда и навет.
ТАТЬЯНА. Не обещались? А как же сапоги? Сколько сапогов-то Миша для вас стачал?
БАРЫНЯ. Сапоги? Какие такие сапоги?
СЕМЕНОВ. Ну да, было такое дело! Втемяшилось Мишке в голову – на волю выйти. А я ему – дескать, выкинь ту мечту из головы вон…
БАРЫНЯ. Вот как… На волю захотел… Вот, значит, зачем он в Петербург бегал… (Татьяне.)  А ты что ж за него хлопочешь? За Мишку? Кто он тебе?

Пауза.

ТАТЬЯНА (с обреченным отчаяньем). Он мне жених.

Пауза.

БАРЫНЯ. Вот как… Жених. А ты, значит, его невеста…
ТАТЬЯНА (тихо). Невеста…
БАРЫНЯ. Невеста… Видали, люди добрые? Она – невеста моего дворового человека, а я и не слыхивала… (Семенову.) Может, ты чего знаешь, Федор Иваныч?
СЕМЕНОВ. Первый раз слышу.
БАРЫНЯ (Пустынину). А ты, Григорий Онисимыч?
ПУСТЫНИН. Говорил я дочке, чтоб оставила она эту блажь…
БАРЫНЯ. Знать, не оставила… Ты погляди, отец Андрей, времена какие настали… Девка не стыдится себя невестой называть да за парня глотку драть…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Глафира Петровна, благодетельница вы наша… Не всё, что кажется на первый взгляд, таким и является…
БАРЫНЯ. Жениха себе сама сыскала? Ну что же, бери... Я согласная. Нарожаешь мне еще дворовых людей… Я тут ему Дашку пристраивала, а он у нас, пострел, везде успел…

Дашка закрывает лицо руками и убегает.

ПУСТЫНИН. Извиняйте, Глафира Петровна, она еще дитё малое… (Пытается увести Татьяну.)
БАРЫНЯ. Дитё… Сама себе жениха пришла выкупать… А, батюшка!.. Какие у нас в Кимре девки-то растут…
ТАТЬЯНА (бросаясь на колени). Христом-богом прошу, барыня, Глафира Петровна!.. Пустите Мишу на волю, явите божескую милость… Батюшка мой денег даст, а не хватит денег, так Миша отработает, он же мастер великий, его сам царь-государь похвалил… (Плачет.)

Пауза.
Отец Андрей гладит Татьяну по голове. 
Пустынин и отец Андрей уводят Татьяну.

БАРЫНЯ (садясь, глубоко вздыхая). Что скажешь, Федор Иваныч?
СЕМЕНОВ. Я так скажу, Глафира Петровна, что все это глупости и не надобно на них вашего внимания.
БАРЫНЯ. Так он из-за девки сбежал-то? Так, выходит?
СЕМЕНОВ. Выходит, так…
БАРЫНЯ. Губа у Мишки не дура. Дашку не хочет, купецкую дочку, вольную, ему подавай…
СЕМЕНОВ. Я ему толковал, чтобы бросил он эту мечту да жил бы у нас припеваючи… А он – хочу на волю… Дурак!
БАРЫНЯ. Выходит, не такой уж дурак…
СЕМЕНОВ. Да нам-то зачем?.. То есть, вам-то зачем? Пусть при нас проживает, да нам пользу наживает…
БАРЫНЯ. А ты, выходит, мзду с него сапогами брал…
СЕМЕНОВ. Да какая мзда, Глафира Петровна!.. Обычный наш оборот. Я вам все бумаги покажу.
БАРЫНЯ. Покажешь, само собой… Так, говоришь, не пускать Мишку на волю?
СЕМЕНОВ. Ни в коем разе. Зачем? Пусть нам… то есть, вам… наживает. Перебесится, девку ему найдем другую.
БАРЫНЯ. А ну, подойди…
СЕМЕНОВ. Что?
БАРЫНЯ. Я говорю, подь сюда… (Семенов подходит.) Помнишь, как я замуж выходила?
СЕМЕНОВ. Замуж? Вы? Помню…
БАРЫНЯ. Помнишь, как вы с батюшкой моим сидели тут вот да рядили… Чтоб меня за Алешку кашинского не отдавать… Помнишь?
СЕМЕНОВ. Я? Глафира Петровна…

Входит отец Андрей.

БАРЫНЯ. А ведь я все слышала… Как вы с батюшкой вот здесь вот, на этом месте, шептались… Наклонись! (Семенов наклоняется ниже. Барыня хватает его за ухо.)  Своими ушами слыхала, как ты покойного мужа нахваливал, а Алешку, сокола моего, ругал последними словами… Помнишь!
СЕМЕНОВ. Глафира Петровна… Я же токмо для того, чтобы вашему батюшке понравилось… Бог видит…
БАРЫНЯ. Бог? (Выхватывает из сапога Семенова нагайку, отталкивает его и принимается беспорядочно хлестать его куда придется. Семенов отступает, падает.) Бога ты вспомнил, сукин ты сын, негодяй! (Хлещет Семенова нагайкой.) 
ОТЕЦ АНДРЕЙ (бросаясь к Барыне). Глафира Петровна, негоже так… (Отводит барыню.)
БАРЫНЯ. Божьи заповеди, говоришь… А куда ж он смотрел, бог-то? Я однажды встретила Алешку своего, в Москве… Он с женой шел… Увидала его, а сердце так и занялось… (Плачет.) 
ОТЕЦ АНДРЕЙ. На все воля божья.

Пауза.  Семенов поднимается на ноги, стоит в сторонке, уйти не решается.

БАРЫНЯ. А с Мишкой-то, выходит, воля-то будет не божья, а моя?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. И на вашу волю, Глафира Петровна, божья воля…
БАРЫНЯ. Ишь ты, ловок, не поймаешь… (Пауза.) А скажи мне, батюшка, что за девка эта, пустынинская дочка?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Хорошая девка. Себя блюдет, отцу помогает.
БАРЫНЯ. А что же Пустынин ей жениха-то хорошего, по плечу, не сыскал?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Вроде и сыскал, в Твери, да что-то не связывается…
БАРЫНЯ. Девка не хочет.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Не хочет.
БАРЫНЯ. Она Мишку хочет.
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Его.
БАРЫНЯ. А тот Пустынина от царского гнева спас…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Спас, Глафира Петровна.
БАРЫНЯ. И теперича Мишка на волю хочет?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. По совести сказать, кто ж не хочет-то – на волю?..

Пауза.

БАРЫНЯ. Так говоришь, на все воля божья?
ОТЕЦ АНДРЕЙ. На все, Глафира Петровна.
БАРЫНЯ. Так моя воля-то: хочу пущу, хочу нет…
ОТЕЦ АНДРЕЙ. Ваша, Глафира Петровна… Токмо воля ваша, как и сердце ваше, в руце божьей…

Пауза.

БАРЫНЯ. На волю хочет… И девку эту хочет… (Задумывается.)  Ну что же, пусть идёт… Да только надо крепко все образмыслить. Да расчислить… Слышишь, Федор Иваныч, что говорю?
СЕМЕНОВ. Слышу, Глафира Петровна…
БАРЫНЯ.  Сколько он мог бы вперед годков на двадцать добра понаделать… Сапог да башмаков. Все надобно расчислить да итог вывесть… Сдюжит – пусть идёт… А нет – так и суда нет. Понял ли?
СЕМЕНОВ. Понял, матушка, понял…
БАРЫНЯ. Ступай! И ты, батюшка, иди-ка домой… Одна хочу побыть.

Семенов и отец Андрей уходят. Барыня сидит, опустив голову.


СЦЕНА 15

РАССКАЗЧИК. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается… Хоть решилась барыня Глафира Петровна Мише волю дать, а шли день за днем, месяц за месяцем – а как-то все откладывалось главное, последнее слово. Так и тянулось, пока однажды не пришла Танюшка Пустынина на исповедь. Выслушав Таню, батюшка всполошился и со всех ног бросился к барыне. И говорил с нею и даже позволил себе голос возвысить. И все повторял, что негоже девку позорить… Глафира Петровна сначала опешила, а потом принялась в свою очередь кричать на батюшку последними словами. Ушел отец Андрей, а на другой день поехал на дубненское устье. Возвратился он в Кимру вместе с капитаном Леонтьевым. И тот капитан имел разговор с Глафирой Петровной. О чем они толковали, никто не ведает. Дашка вся извелась, всё пыталась подслушать, но так ничего и не разобрала. А на третий день барыня велела Семенову оформлять вольную… Так что скоро и свадьбу сыграли.

Рассказчик оборачивается скоморохом.

ПЕРВЫЙ СКОМОРОХ. Гости и гостейки,
на лавке, на скамейке!
Приказали нам кланяться вам!
Ехали мы лесом, стоит мужик с мясом,
Ехали мы мимо куста, стоит мужик с суслом —
И те приказали Вашей милости кланяться.
Ехали мы мимо омёта — стоят тут два Федота,
Ехали мы мимо забора — стоят два Егора —
И те приказали Вашей милости кланяться».
ВТОРОЙ СКОМОРОХ. У Михаила у Архангела
Два голубя венчалися.
Сизенький да беленький.
Сизенький – Михайлушка,
Беленький – Танюшенька.

Выводят Татьяну, поют.

Не пора ль тебе, Танюшенька,
С терема долой?
Ай, люли, ай, люли, с терема долой.
Ковры желты пораскинем,
Ты ступнешь,
Ай, люли, ай, люли, ты ступнешь,
А навстречь тебе
Холостой Михаил,
Ай, люли, ай, люли, холостой Михаил,
Он сам тебе сапожничек,
Сам сошьет своей Танюшеньке,
Ай, люли, ай, люли, своей Танюшеньке,
Башмачки с пучками да и с ленточками,
С позументочками,
Ай, люли, ай, люли, с позументочками…

Выводят Михаила.

ПЕРВЫЙ СКОМОРОХ. Приехали звать свадьбу играть, хлеба-соли покушать, добрых речей послушать. А у нашего-то князя молодого... 40 вар пива варено, 50 говяд навалено; кур, гусей, петушков-золотых гребешков — повалено без счету на кровати по самые полати.
ВТОРОЙ СКОМОРОХ. И пожалуйте мне стакан водки —
Почту вас вместо своей тётки;
Пожалуйте стакан пива —
Я скажу вам большие два дива,
Пожалуйте стакан квасу —
Почту вместо барахту-атласу.
ПЕРВЫЙ СКОМОРОХ. Мир да любовь!

Молодые целуются.
Отец Андрей благословляет молодых.

РАССКАЗЧИК. Ещё много лет рассчитывался Миша с барыней за свою волю. Тесть его, Григорий Пустынин, не дожил до того дня. Дети Михаила уж выросли, когда он принес старой барыне последние сапожки в счет своего долга…  И сколько их, сапог, да башмаков, да туфель – стачал за свою жизнь наш герой – знает лишь господь бог… (Пауза.)  Люди проживают свои жизни, находят последний покой на старых кладбищах, а наша Кимра всё жива… Так же течет мимо неё Волга-матушка, так же будут течь её воды, когда и нас не станет… Что тут сделаешь? На все воля божья, как говаривал отец Андрей. Но ведь и наша с вами воля тоже имеет значение… Как же этой жизни – да без нас с вами? Люди двигают жизнь вперед – и так без конца… Ну и хорошо, ну и ладно. И на том – прощайте, люди добрые, потому как нашей сказке – конец…
ВТОРОЙ СКОМОРОХ (высовываясь). А кто слушал – молодец…

Конец







_________________________________________

Об авторе:  ВИКТОР ИВАНОВИЧ КАЛИТВЯНСКИЙ 

Родился в 1953 году на западной Украине, вырос в Комсомольске-на-Амуре. Окончил экономический факультет Московского авиационного института и Литературный институт им. Горького (семинар прозы Анатолия Приставкина). Работал в промышленности и финансах в Москве, Нижнем Новгороде, Ростове, Хабаровске, Екатеринбурге и Дубне. Прозаик, драматург. Автор книг: «На три голоса», «Урок советского», «Выкуп» и других. Автор пьес: «Возчик», «Утечка», «Сверчок», «Инспекция», «Легенда о кимрском сапожнике» и других. Пьеса «Утечка» получила гран-при драматургического конкурса «Свободный театр-2010», напечатана в журнале «Современная драматургия» № 2 за 2011 год и поставлена в театре «Комедия» в Нижнем Новгороде в рамках семинара Союза театральных деятелей «Авторская сцена-2011». Пьеса «Возчик» получила специальный приз драматургического конкурса «Свободный театр-2009», напечатана в сборнике «Лучшие пьесы 2009», поставлена в Хабаровском краевом театре драмы и комедии в 2014 году. Пьеса «Инспекция» получила второй приз драматургического конкурса «Действующие лица-2013», напечатана в журнале «Современная драматургия» № 1 за 2014 год и в сборнике «Лучшие пьесы 2013». В декабре 2017 года состоялась читка «Инспекции» в Сахаровском центре. Пьеса «Легенда о кимрском сапожнике» стала дипломантом конкурса «Автора на сцену-2019». Живет в г. Дубна.скачать dle 12.1




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
451
Опубликовано 03 июн 2020

ВХОД НА САЙТ