facebook ВКонтакте twitter Одноклассники
Электронный литературный журнал. Выходит два раза в месяц. Основан в апреле 2014 г.
Книжный магазин Bambook        Издательство Лиterraтура        Социальная сеть Богема
Мои закладки
/ № 136 апрель 2019 г.
» » Екатерина Ливи-Монастырская. ИЗ ПОСЛЕДНИХ СЛУШАЮЩИХ

Екатерина Ливи-Монастырская. ИЗ ПОСЛЕДНИХ СЛУШАЮЩИХ


(О книге: Марина Кудимова. Держидерево. Книга стихотворений в VI частях. – М.: Арт Хаус медиа, 2017)

 
В девятой книге стихотворений, вникая в немолчный шум мира, поэт ещё раз подтверждает свои слова, сказанные в поэме «Диктор»:

– Ты из рабочих, служащих?
– Я из последних слушающих!

В поэзии не бывает случайных слов. У поэтических сборников не бывает случайных названий. Имя, данное автором сконцентрированному времени, – выпаренному, выдержанному в ритмических, танцующих, перекликающихся ассонансами и смыслами строках, в последовательности сменяющих друг друга «картин» – выстрадано и осознано. Поэтому, увидев обложку с неизвестным мне словом, я заглядываю в энциклопедию. Держидерево – это paliurus spina-christi – «шип Христов»: по легенде, именно из этого кустарника, распространённого в Средиземноморье, был сделан мученический венец Спасителя.

Стихотворение, давшее имя книге, я нашла на странице 154:

<…>

Как с усердием любителя,
Двигаясь от точки к точке,
Рисовал мой дед Спасителя
В Нотр-дамовом веночке.

Я, растя в тайге пиловочной,
На большом лесоповале,
Думала, колючкой проволочной
Богу голову сковали.

Зелена живая изгородь,
Бур Его венец терновый.
Полыхает, будто Искороть,
От зари посёлок новый.

<…>

Что же я, дитя режимное,
Не подброшу пакли серной?
Держидерево, держи меня
На дистанции замерной.

Как и в большинстве стихотворений Кудимовой, подобное «наслоение пластов» требует от читателя присущей археологу сосредоточенности, которая заставит вспомнить, что терновый венец хранится в соборе Парижской Богоматери, что Искороть – это упоминающееся в «Повести временных лет» древлянское поселение, где был убит князь Игорь и на который обрушилась огненная месть Ольги, поэтому и «пакля серная» в стихотворении неслучайна. Стихи разматываются, как клубок, чтение требует кропотливого внимания, взыскательности. Каждое стихотворение врастает в общий замысел книги, вцепляясь шипами, вплетаясь «плюща узором», закольцовываясь венком или терновым венцом:

Очищены от взвеси быта,
От будней каши, –
Мемориал семьи убитой –
Да хоть бы нашей.

Забрызгом хлёстким оросимы
Три формы полых,
Как на асфальте Хиросимы
Под белый сполох.

Обида и «несчётливость», человек и история, молчание и слово – основные темы сборника. История мятётся в стихах Кудимовой от «тверди эгейской, минойской» до рынка «на Киевском вокзале – под названьем «Китеж» в девяностые, от древней Иудеи до «Урала в границах спецзоны бывшей», время и пространство совмещаются, ткань стиха пестрит географическими названиями и иными топонимами – Алатырь, Тамбов, Улан-Батор, Арбатская, Битца, Кувейт, Китай, Мьянма, Сиабский базар, Земля Моавитская, Бульвар Вольтера и т.д., образ Пушкина накладывается на лик библейского Авеля, а личико девочки, зверски убитой недавно в Москве, проявляется на фотографии семьи последнего царя:

Мы будем бредить до глубокой комы,
Вменяемыми притворясь хитро,
Руинами Ипатьевского дома
И взорванными сводами метро.  

К теме истории и обиды прирастает тема боли. Физическое страдание, когда «Ох, болит, ох болит, десная рука – / что есть мочи, а не слегка… <…> Обнули меня, выдолби, боль моя, / чтоб в себя заглянула – а там не я», приводит не просто к переосмыслению, а к чему-то большему – мистическому опыту вплоть до самоупразднения («Боль многоэтажна, и за нею / Ни тебя не сыщешь, ни меня»), без которого невозможно возрождение. Вот одно из ключевых стихотворений книги:

Хочешь знать обо мне ещё больше? Изволь!
Я живу, как в открытом окне.
Проверяется имя моё и пароль
На сиреневом влажном огне.
На такой глубине совершается боль,
Что наружу выходят лишь камень да соль,
Лишь безмолвие рвётся вовне,
Создавая отскок, рикошет, карамболь…
Что ещё хочешь знать обо мне?

В стихотворении «Возникай, циркулярная мука» боль перерастает в то, что называется «тайной творчества»:

Становись беззаконней, безвестней,
Невесомей, паря надо мной,
О, любовь, комариная песня,
Зыбкий зов серенады ночной!

Может быть, такая сращённость с болью – источник предельной телесности, физиологичности поэзии Кудимовой. Любое явление, ощущение, образ стремится к некоему воплощению в «крови и плоти» человека, вплоть до:

И дремлет воздух обездвиженный,
И тающей луны химера,
Как детский ноготок остриженный
Очерчивает полусферу.

Можно продолжать «физиологический» ряд – вот некоторые образы и сравнения: «Просто жизнь – альвеола, пузырёк, / Подключённый к речи фонтанчик слюнный», «голод и кишки в гармошку», «…онлайн и оффтоп – внутривенно, подкожно», «А бывало этак, что медосмотр / Совпадал с отчаяньем первых регул», «…становлюсь проводимее, как плацента», «живые клетки дубит некроз», «…в горле старая обида / Запершила шерстью остевой», «когда ей обида в мякоть, будто ноготь вросла», «…зимний бронхит раздирает грудь», «Нож входит с подвывертом в мякоть, / Потом упирается в кость», «накрошат и рёбер, и бёрец», «Понагнулся скелет осевой, / Кровь сварилась в печёнках отбитых», «…зубочисткою адмиралтейской / Зуб расковырян больной». Эта жестокая «хирургичность», присутствующая в лирике Кудимовой, наиболее ярко проявлена в стихотворениях на темы болезни, больницы – «Больничная симфония», «Санаторий» – и в маленькой поэме-притче «Separatio», в которой за историей о разделении сиамских близнецов угадывается «совсем другая история» – продолжающаяся по сей день. Иногда эта физиологичность заставляет улыбнуться: «…канатный фаллос / Не даётся в руки мне» (в стихотворении о травматическом опыте школьных уроков физкультуры), – сравнение простого гимнастического снаряда с некоторыми анатомическими деталями нарочито, а оттого комично.   

Но в основном все определения боли достоверны. «На игле твоего ультразвука / Я готова сидеть и корпеть» – это о боли, а о возрасте – ещё верней и точней:

Потому-то, оттого-то
И срастается со мной
Кропотливый, как работа,
Возраст полный, плотяной.

С цепким взглядом на сограждан и на «себя как есть – в квадратном телище…», «целлюлит об целлюлит», «сердечники-конечники, / изобильные тела», – Кудимова, пожалуй, первооткрыватель поэтической темы пожилого возраста, который, по меткому определению поэта, «кропотлив, как работа», одышлив и оглядчив, но ещё и мудр, и всевидящ.

Из боли – собственной и мировой – Кудимова выпрядает образы, сравнимые разве что с Карпиччос Гойи:

Нам, на самый конец,
Чтобы слышать – и не просыпаться
Как на мыльный завод,
Где спецы над котлами шаманят,
Флейта Пана зовёт,
Многоствольная фистула манит.

И совсем невыносимо-страшное:

Только моря судороги длинны –
Отбежит волна, набежит,
Ничего не трогай после войны –
Пусть лежит оно как лежит.

Рот откроешь, выдохнешь алкоголь –
Всё одно не заговоришь…
Головой младенца играет в гольф
Утвердившийся нувориш.

В эту сверлящую тему вплетается ещё одна – войны и насилия. «Каприччос» следуют за «Ужасами войны». Этой теме посвящены последние главы книги – «Междувечье» и «Октябрьское поле», причём ужас «Махача» страшней «Войны», потому что на войне «если герой – миф, / то нас –никого – нет», и «гибель без похорон / Ещё не ведёт в ад», то «Махач» – это ад в чистом виде, как и те события, по следам которым написано стихотворение.  

Как и всё у Кудимовой, боль выходит за рамки собственного, личного, становясь соборным – всерусским и всечеловеческим: «Одиночества русского тени / Бдят навыстойку в каждом углу. / <…> / Только совесть натруженно дышит, / Только боль своё бремя несёт».

Главные свойства лирики Марины Кудимовой – предельная осмыcленность и обусловленность, многогранность каждого образа, каждой детали, даже если это восклицание, ворчба или мимолётно услышанная «прямая речь», полная сорного жаргона, ненормативной лексики, англицизмов невыносимого бизнес-суржика. Иногда в этой разноголосице слышатся народные запевки, заплачки, частушки:

Правым галсом, левым галсом –
Грудь упруга, ткань туга.
Домогался, домогался –
Не домогся ни фига.

С первого стихотворения сталкиваешься с «дискотекой», «эпилятором», «КАСКО с ОСАГО», «автогражданкой», с тем, что «бюджеты какие-то пилят», с модными трендами, ажиотажным спросом, массовым сознанием и коллективным бессознательным, «стилусом» и «наладонником», офисом, где «дебет-кредит, сальдо-бульдо, счёт и опись. / Там надвигаются валы клиентской базы, там где хрусталь, а где свинец поймёшь не сразу»… И так далее, причём всё исполнено на разухабистый блатной мотив «на Дерибасовской открылася пивная». И это на первых восемнадцати страницах книги, а дальше мы столкнёмся и с «кексом каким», с «all-inclusive», «безоглядной тусой», с «под кат», «подкатом», «reed more», «лавэ май лав, лавэ», «офигенно», «невменько», «попадалово, кидалово», «к матери бениной» и даже с таким:

И только иногда, при виде моря,
Я понимаю вдруг, про что кино,
Когда б вы знали, из какого sorry,
Из тьмы какой… Но знать вам не дано.

Лексика экстремальна вплоть до «а не послать всё на хер» и даже «пацталом». Приметы времени гудят в многоголосье человеческого роя, а молчание, когда «народ безмолвствует» в финальной сцене «Бориса Годунова» – и есть голос, крик ужаса. Именно «молчание», «немота» – «глаз циклона» от которого  расходится кипящая воронка бешеной полифонии сборника – возможно, и есть стержень авторского замысла.

Будем так говорить,
Да глядишь, и чего-нибудь молвим.

Или –

Я буду красться по большой дороге,
Прислушиваясь к вашей немоте.

Или:
 
Невнятица кроет, бормотная мгла
Становится комом в груди.
Зато немота безупречно кругла,
С какого угла ни зайди.

Или:

Так молчат снега с разбором,
Впору вьюгами отвыв,
Так молчит народ, в котором,
Был и ты доселе жив.

Или:

А теперь над зыбью кровной
Всходишь, вопреки тщете,
В невозможной, полнословной,
Вещей немоте.

Одно стихотворение зачастую имеет несколько разнонаправленных «векторов», и, помимо голоса героя, голос толпы – её гвалт, назойливый звуковой фон, являет собой хор «настоящей трагедии» по Бродскому, когда «гибнет не герой – гибнет хор».

Жизнь обратна, как Сорос,
Человеческий хворост
Ей всегда по плечу.

Стихотворения «Наворую у прошлого алычи» и «То ли рылом не вышли, то ли нос не дорос» и многие другие – как раз «хоральные» по Бродскому. Человечество «несчётливо», всепрощающе. Человечеством перемалывается обида:

Но когда говорит обречённый молчать
По неписанной роли,
С мирозданья спадает седьмая печать,
Как сургуч с бандероли…

Тема слова и молчания – безмерна, отражена почти в каждом стихотворении сборника, который можно назвать, употребляя ходовой термин, публицистичным, а высокий – гражданственным. Сама Кудимова в одном из интервью отмечает: «Мой любимый поэт – Некрасов. Я сама себя считаю во многом социальным поэтом», в стихах аттестуя себя как говорящего «…в пику жизни очарованной / Дебильной глянцевой раскраской, / Тяжёлой прозою рифмованной, / Как завещал старик Некрасов». Лирический герой социальной поэзии Кудимовой не имеет ничего общего с модным стихоизвергающимся публицистом – этот иронически отстраняемый ей «пылкий оригинал, шебутной маргинал», прислуживающий тем, кто как раз играет в гольф головами младенцев, ради хлёсткого словца не пожалеет и мать родную, в то время как alter ego Кудимовой, для которого «…дата написанья в рядовые / Неотменима раз и навсегда», говорит:

Под дулом за меня решающим,
Останусь полоумной прачкою
Лиц, занимающихся попрошайничеством,
Курящих и в одежде пачкающей.

Или:

Парад всеобщей безысходности
Мне горше старческою горсткой
Уцепленной – без срока годности –
Жратвы диковинной заморской.

Или:

Мне стыдно за шмотьё добротное,
За недоумный гонор свой,
За новоделы наворотные
На желтозёмах под Москвой.
 
«Я проживу с бессрочным пониженьем, / О каждый выступ ударяясь лбом». Чуждость амбициозности, презрительное отвращение к «утвердившимся нуворишам» и сворам их «манагеров», «измельчавшему, как урюк» человеческому роду «успешных» и «состоявшихся» ещё одна тема «Держидерева». Поэту ближе бездомный – бомж Георгий, которому посвящено трогательное стихотворение, побирушка в переходе, «…выживанье правомочное / Хохлушек тех и молдаванок», рыночных торговок 90-х из поэмы «Китеж». «Кабысдохи помнят меня в лицо, / а породные сопровождают лаем» и даже – «богохульство подлинней фарисейства». Разворачивание этой темы перекликается с блоковской темой неприятия «сытых», с его отрицанием «красивых уютов», со словами «Так и надо жить поэту» Арсения Тарковского о Мандельштаме, со всей скитальческой подлинностью русской поэзии и правдой русского юродства.

В поэзии Кудимовой, абсолютно оригинальной и самостийной, тем не менее, слышатся нотки других поэтов – например, Мандельштама: «Скоро зимние стоны и всхлипы раздуют меха – / Заскрипит всё что может, восстанут дымы без наклона» или позднего Заболоцкого: «И в чаду предсмертного угара / Не куплю другую никогда – / Только ту, с Сиабского базара, / Где урюк, инжир и парварда». Но автору «Держидерева», несомненно, ближе всех Цветаева. Кудимова в статье «Обитель на горе» («Литературная газета», № 39 (3686), 3.10.2012) пишет о Цветаевой: «В священные минуты совпадений по фазам лирического и исторического Марина Цветаева достигала главной цели поэзии: пресуществления слова в жизнь и преображения жизни словом… Цветаева прозорливо перенесла гамлетовский вопрос в сферу вербальную, потому что именно здесь, в высоких технологиях слова, лежит особый путь России, её избранничество и «необщее выраженье». Слова эти можно справедливо отнести и к творчеству самой Кудимовой. И ритмически, и смыслово, и множеством перекрёстных образов, и даже неким тайным биением стиха, чередованием вдохов-выдохов, две Марины близки друг другу особым ритмом – дыхательным. Цветаевская и кудимовская поэтика – во многом – «пневматика». Ритм стиха строится не только на метрике, ритме, ударениях, но на вдохах-выдохах – «Но таким усильем дается вдох, / Что наградой райской сдаётся выдох». «Иногда её стихам не хватает воздуха, потому что они переполнены лихорадочно-горячечным дыханием, но порой они взнузданы властным и холодным умом», – пишет о Кудимовой Евгений Евтушенко.

Марина Кудимова – мастер большой формы. В 2013 году вышла книга её поэм «Голубятня», о которой на страницах «Лиterraтуры» Зульфия Алькаева написала замечательную статью. В книгу «Держидерево» вошли несколько больших стихотворений, поэтических циклов, которые можно было бы назвать маленькими поэмами: это «Три августа», «Осенняя жизнь», «Китеж», «Из цикла «Свекровь», «Баллада о строгом ошейнике», «Из цикла «Обида», «Специи», «Кальдера». Каждое из них являет собой автобиографический сплав собственной судьбы и судеб семьи, страны, народа; природы и психологии, что свойственно скорее поэме, нежели просто долгому «потоку сознания» в поэтическом изложении.

Поэзия – скрепляющая нить, которой простёгана ткань бытия, свитая из множества контрастов и противоречий – исторических, социальных, бытовых, личностных. Поэзия, как и любовь, всё преодолевает, как боль – искупляет. И сила преодоления – главное в новой книге Марины Кудимовой, продолжающей её творчество – вкупе с наполненностью, яркостью и удивительной, редкой человечностью.скачать dle 12.1




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
1 355
Опубликовано 21 мар 2017

ВХОД НА САЙТ